Данзас был, бесспорно, честный человек, но он мог заблуждаться. Откуда Данзас добыл факты для тяжелого обвинения? От кого он узнал, что именно Долгоруков составил подметное письмо, полученное в доме на Мойке 4 ноября 1836 года? Таким образом, настойчивость, с какой Пушкин доказывал, что Луи де Геккерн — автор анонимного диплома рогоносца, противоречит версии, распространяемой в обществе и поддерживаемой представителями высшей николаевской администрации и кругами, близкими к министерству внутренних дел. Однако убеждение Пушкина, с которым он умер, не противоречит словам Александра II, прямо указывающим на виновников — чету Нессельроде. Было бы нелепо предполагать, что сын Николая I обвинил министра, сотрудника отца, без достаточных на то оснований.

— Ах, князь, поскорее уведите меня из этого вертепа. Я так боюсь… Хоть на полчаса превратитесь в моего Дантеста! Афанасий Никитич будет вам по гроб жизни обязан, — воскликнула дама, испуганная новой встречей с Долгоруковым и толпой сорванцов в цветных фраках.

Дама повисла на Вяземском и повлекла его к выходу, где в клубах пара мелькали фигуры квартальных. Тургенева она игнорировала, хотя Александр Иванович держался куда предупредительней — и с номерком суетился, и принял у гардеробщика салоп.

— Опомнитесь, сударыня, — раздраженно промолвил Вяземский, задохнувшись на крыльце то ли от возмущения, то ли от колючего мороза, — отчего вы меня в Дантесы зовете? За что подобная честь и отличие?

— Неужто, князь, и вам надобно объяснять?! Весь город в негодовании… Бедный Дантест — несомненно, рыцарь! Сколько благородства! Какое изящество манер! Каким глубоким чувством он одарил женщину! Каким выказал себя мужчиной! А ваш Пушкин… У, ревнивец, мизерабль!

— В чем, собственно, заключается благородство, о коем вы изволили с таким жаром выразиться? — поинтересовался без иронии Тургенев, когда Вяземский отвлекся, посылая лакея Петрушку в переулок, где подпрыгивали кучера, размахивая руками для сугреву.

— Моя бель сер дружна с кузиной Четвертинских, — продолжала супруга Афанасия Никитича, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на Тургенева, — а те намедни ездили в гости к… — и дама притянула Вяземского за шею к преувеличенной корсажем груди. — Да, да, из первых рук! Ну, конечно, конечно…

— Что же, сударыня, вы имели все-таки в виду, приглашая меня в Дантесы? — высвободившись, произнес Вяземский, более, кажется, рассерженный отсутствием Петрушки, чем бездарной болтовней. — Будьте столь милостивы, не откажите в объяснении…

— Как что, князь? Как что? Все знают, Дантест Наталию Пушкину боготворил и ныне жестоко страдает из-за нее! А виноват злой ревнивец, ваш стихоплет… Ах, князь, ведь мы свидетели чего-то необычайного — редкая любовь, возвышенная страсть!

Тут подкатила карета, лакей Петрушка спрыгнул с запяток и растворил дверцы.

— Ну что, Федор, замерз? — спросил Вяземский кучера, с которым любил беседовать.

— Есть малость, Петр Андреич!

— Ну, ничего, дома вели Антошке, чтоб отогрел тебя моей, особой! Сперва отвези, будь добр, мадам… Вам куда, сударыня?

Но супруга Афанасия Никитича Вагнера уже ничего не слышала. Она, пыхтя, лезла в карету, накренив ее, а потом долго усаживалась внутри, сокрушенно ахая и охая. Наконец, устроившись, высунулась в окошко и, как ей, верно, казалось, облагодетельствовала мужчин обольстительной улыбкой.

— Спасибо, князь, вы бесподобный камильфо. Кучер, Фонтанка! Пошел! — крикнула она и откинулась на спинку сиденья.

Петрушка с треском сложил подножку, поглядев на Вяземского укоризненно.

— Вот-те на, Петр Андреич…

— Не бойся, Петрушка! — рассмеялся Вяземский. — Я скоро. Возьму извозчика. Пусть княгиня Вера дожидается с горячим кофеем.

Карета исчезла в серебристой от метели тьме.

Помогая друг другу преодолеть порывы метельного ветра, Вяземский и Тургенев поспешили ночным Петербургом на поиски средства передвижения. Двери маскарадной залы захлопнулись, желтое пламя погасло, белые клубы пара растворились, и вся улица погрузилась в ледяную непроницаемую тьму. Вяземскому почудилось, что рассвет отныне никогда не наступит.

Читатель, конечно, знает, из разных древних и современных хроник, что императоры, короли, консулы и проконсулы, а тем паче простые министры и их помощники и те, кто подсоблял им, всякие сенаторы и депутаты, слуги народа, жаждавшие подняться по лестнице власти на ступеньку, а то и две выше, предпочитали решать государственные, а заодно и личные — личное у них не отделено от государственного, потому что государство они создают для себя, — словом, очень важные и очень почтенные дела они предпочитали решать под покровом непроницаемой ночи.