— Известно, что у эллинов, — энергично кивнула Елена.

В ней удивительно сочетались спокойные манеры с резкими. Неужели она осведомлена о маршрутах бурмастера Федьки Карнауха? — без всякого на то права ревниво отметил я.

Однако что за эллины? Не древние ли они греки?! Выяснилось, что не древние, а самые что ни на есть современные.

— Когда горючего для экскаватора нет, — досадливо поморщилась Елена, — мы их от моря отрываем кайлить глину. Рыбу добывать-то они добывают, а хлеба не сеют. Скотины не разводят. Вот для женщин подсобный промысел — кирпич.

Я попытался расспросить, откуда этот народ взялся, но кроме общего ответа, что волею злой судьбы он очутился за тридевять земель от родины еще до революции и даже до Ивана Грозного и скифов, никаких новых сведений не получил. В голове телеграфной лентой застрекотали полустершиеся надписи из учебника — Херсонес, Пелопоннес, Овидий Назон… Они мне почти ни о чем не говорили — лишь принесли с собой острый липкий запах свежеокрашенных парт, осенней листвы и разогретых котлет. Солнце желтой полосой перечеркнуло классную доску, мутную от размазанного мокрой тряпкой мела. Скрипнул и раскрошился под пальцами белый обломок.

— Между прочим, я план и вручную выполняю, — Елене безусловно хотелось, чтобы командированные приняли ее производство всерьез.

Воловенко с тщательностью слушал, поглаживая седой чуб. Я впервые обратил внимание на его длинные, как у женщины, пушистые ресницы и глаза отполированной каменной — непрозрачной — черноты.

— Раньше, когда пресс выходил из строя, я радовалась. Деревянные формы куда надежнее. Эллины — люди крепкие, работящие, порядочные. Втроем им десять — пятнадцать тысяч за смену — раз плюнуть, и без обмана. С экскаватором морока — солярка, запчасти, водители. И постоянно его уволакивают. Трайлера в районе нет. Ходовая часть снашивается. Это свистулечники из Кравцова подъедают: то им котлован под баню рыть, то под клуб.

Воловенко, вздохнув, поднялся. Он, конечно, десятки раз с присущим ему терпением выслушивал подобные жалобы, а мне любопытно. Я пока мало понимаю, что происходит на заводе у Елены, но от ее рассказов становится грустно. Я хотел бы помочь ей.

— Ладно, милая, пойдем. Сумеешь поселить нас где-нибудь поблизости карьера?

— Сумею.

И мы спустились по ступенькам из правления колхоза на площадь. До околицы добрели по скользким горбатым тропам, которые извивались намокшими и оттого черно-коричневыми лентами среди густой спутанной травы.

Дождь ни на минуту не утихал. Он плотной стального цвета массой двигался из степной глубины, наглухо закрывая даль и рассыпаясь вблизи лица на тяжелые — обидные — капли, которые, плющась, попадали куда не надо — то за шиворот, то на щеку, то в ухо. Дождь идет сплошняком, шумя накатывает упругими волнами, лишь на мгновение отступая и теряя свою мощь, а потом вновь бросаясь вперед и тесня — уменьшая на вид в размерах не только живое, но и, казалось, мертвое — курганы, дома, деревья, что ни попадается. Степь быстро превращается в мелкое, холодное, взрывающееся от капель озеро с вязким кочковатым дном, и шлепаешь ты по нему в городских ботинках, уже не оберегая ноги, спотыкаясь и чуть ли не падая, подталкиваемый тупыми порывами ветра.

Елена привела нас к деревянному дому на краю села. Познакомила с хозяевами — плотником Чеканом, по прозвищу Самурай, и его женой, в которой мы узнали ту, симпатичную, из автобуса. По дороге Елена поведала нам забавную историю:

— Пацаны — сыновья однорукого Муранова, бывшего черноморского матроса, — задразнили его самураем за похожесть. Трое у него, у Муранова, сорванцов, запевала — Петька рыжий, потешный. Подпольная кличка Боцман Утиный Нос. Сперва Чекан злился, потом собаку обучил штаны рвать, да так ловко, чтоб тело не царапнуть. Враз три пары долой. Имя присвоил — Цусимка. Прискакал к нему Муранов. Неудобно ему со штанов начинать, так он с политики: «Зачем, дескать, поминаешь мрачные дни нашего флота. Я тебя засажу». А Самурай ему: «Это не наш флот, а царский». Ну, матросу крыть нечем. Самурай вдогонку кричит: «Эй, подымайся, не то в луже, в которую я тебя засадил, утопнешь». Соседки хи да ха! Он даже гордится сейчас своим прозвищем, отзывается. Муранов сынов перепорол за штаны — не бедокурь. Самурай им обнову справил, в город специально ездил и по почте прислал. Матрос на дыбы, потом махнул — давай, говорит, япошка-картошка, дружить…

— Чего ж хорошего, — пробурчал Воловенко, выходя на крыльцо, — если русский человек будто японец?

А мне хозяева понравились. Теперь я рассмотрел Самураиху подробнее — всю как есть. Красивая она, осанистая, с полными покатыми плечами. Коса в два оборота на голове. Лицо — луна, лукавое, нос кнопкой, глаза в сумерках с неожиданным для шатенки голубоватым отливом. Одета под вечер по-городскому, по-модному. Работает на птицеферме. Горницы у Чеканов чистые, светлые, вкусно пахнут — мытыми полами, борщом.

— Не желаешь у нас реечницей? — подобрев, спросил еще в доме Воловенко. — Заплатим, не поскупимся.

— Ох, благодарствую, — обрадовалась Самураи-ха, — я на патефон коплю. А Цюрюпкин с фермы отпустит?

— Отпустит, — поручился за председателя Воловенко. — Он для нас и звезду с неба снимет.

Самураиха из-под опущенных век зыркнула — именно зыркнула — на начальника и повела бровью. Его интонация свидетельствовала о втором — скрытом — смысле фразы. Елена с Чеканом условились насчет оплаты и готовки. Вроде и тут сэкономим. По рублю с носа за постель, по рублю — за услуги. Продукты колхозные. Не ошибся Воловенко в председателе.