Шабаш, возвращаюсь в Степановку. Проповедью с ними не сладишь.

— Черт его раздери! Он сам с жердочки спрыгнул. Пойдем, Елена, — сказал я с досадой.

Елена, однако, не ответила, не тронулась с места, и я почувствовал, что сейчас она не только не одобряет моих поступков, но и готова помириться с Мишей, простить оскорбление и даже сесть с ним за один стол. Ну и пожалуйста, ну и черт с вами со всеми! Я направился к калитке. Ничего, если любит — догонит.

Я не успел пройти и половины расстояния, как за спиной трахнул выстрел. Пах-х-х! Доска забора взорвалась щепками. Я стремительно — как во сне — оглянулся и увидел, что Миша, опершись плечом о столб, перезаряжает двустволку. Я побежал к нему в беспамятстве.

— А-а-а… В комсомольцев стрелять, сука…

Миша неумело сложил ружье, втиснул приклад в щеку, и — это спасло нас обоих — замешкался на ничтожную долю секунды. Я успел схватить за теплые стволы и потянуть их к себе. Трахнул второй выстрел: пах-а-хх! дзень!

Вырвавшись из онемелых пальцев, стволы врезались с размаху в мою скулу. Внутри что-то напряглось и лопнуло. Булькнув, ледяная жидкость извилисто потекла к подбородку.

Сознание неторопливо покидало меня, как человек оставляет уютную комнату. Вначале я утратил слух, потом дальнее зрение, потом я медленно упал навзничь.

Лунообразная физиономия Костакиса на фоне красного неба склонилась надо мной и завертелась волчком, сливаясь в черный визжащий круг, как на точильном станке.

Искристый хвост кометы ударил золотом и отшвырнул меня во мрак.

— Откуда брызги цимлянского, граждане? — и Карнаух беззвучно рассмеялся.

Его голос просачивался сквозь несколько слоев плотной тишины.

— Подрались хуже распоследней пьяни у пивного ларька, — ответила Елена. — А еще комсомольцы.

— Про драку в комсомольском уставе ничего не сказано. Все зависит от того, кому и за что зубы чистишь. — И Карнаух снова беззвучно рассмеялся.

Разумная мысль. Я глубоко вздохнул, как на рентгеновском исследовании, и ко мне вернулась способность видеть. Елена сидела возле на корточках, отирая мой лоб мокрым платком. Миша подобострастно засматривал ей в лицо. Он судорожно сжимал пустую литровую бутылку. Мелкая дрожь била его по-кроличьи. Дрожишь, спекулянт? Ну, дрожи, дрожи. Покушение на рабочего геологической партии даром тебе не сойдет, не надейся. Злополучная двустволка почему-то валялась у забора. Вещественное, между прочим, доказательство. Полезно бы номер узнать, на чье имя зарегистрирована. Может, он оружие незаконно хранит. На суде я Костакису отомщу. Придется старой Анастасии ехать в Запорожье, нанимать адвоката Вайнтрауба.

— Чудаки вы, хлопцы, забияки. Чего залупились? Тебя, Костакис, пора изолировать, пора тебя в район, ей-богу, в капэзэ. Урка ты и банабак.

Карнаух открыто иронизировал. Он был удовлетворен, что я все-таки схлопотал свое. Упорно напрашивался. Мише, конечно, не до шуток. Он сам испугался. Маслянистые подобревшие глаза соглашались: да, в район! да, в капэзэ!

Хватаясь за перила крыльца, я с трудом поднял свое одряхлевшее тело с земли и плюхнулся задом на ступеньку. Сквозь голубоватую зыбкую завесу я видел, как Карнаух прикурил, со вкусом затягиваясь.

— Ему отдохнуть надо и голову водой холодной полить, — посоветовал он, продолжая беззвучно смеяться. — Что, Костакис прикладом тебя дубасил?

Он притворился, что не слышал выстрелов.

— Твой хозу трус и бандюга, — прошептал я, с усилием разлепив спекшиеся губы. — Пусть им следователь займется. Спекулянт чертов!

Собственный голос долетал издали, преодолевая трескучую сумятицу разрядов.

Беседа в отделении милиции с капитаном Макогоном явно не сулила Мише ничего радостного. Он виновато поморгал. Желтые белки проворнее завращались в орбитах. Он беззащитно посматривал то на Карнауха, то на Елену, то на меня.

— Я их к кроликам водил, как в зоопарке. Ушанки по дешевке обещал устроить, помидоров и сельдерея в жаркое специально добавил. Твои гости, начальник, мои гости, — оправдывался Миша.

— Добрый ты, Костакис, и глупый.

Карнаух, присев, ощупал мой затылок. Потом он подул в ухо, из которого сочилась кровь.

— Костакис спекулянт, а ты симулянт. Оба иностранцы, не русские вы люди.

— Почему это я иностранец? — обиделся Миша. — Чем это я не русский?

Карнаух не ответил, взял у Елены платок и воздушными прикосновениями, неожиданными для его крупных мозолистых рук, очистил от грязи мои волосы и висок.

— Держи сам, симулянт, — и он притиснул мою ладонь к платку. — Немного контужен ударом по башке, — Карнаух без ошибки выставил правильный диагноз. — Инвалидности третьего этажа у ВТЭК не выдуришь.

Ему удар по голове что слону дробина. Превозмогая дикую слабость — пусть он не думает, что я собираюсь клянчить инвалидность, — я поднялся со ступеньки и вытащил мятую пачку папирос. Еле отыскал целую, но спичкой чиркнул не сразу. Пальцы тряслись, как у алкоголика.

— Крепенько ты его, Костакис, обучил. От души, от широкого сердца. Плевый он человек, без всякого уважения.