Мы входим в кафе.

— Дай-ка, тут я, — говорит негромко Елена и сама вкатывает коляску.

— А это что? — удивляется гардеробщик.

— Это — девочка, — с дружелюбной улыбкой объясняет Ленка. — Вы не возражаете — она пока здесь постоит?

— A-а… — заикается гардеробщик.

— Ничего, — успокаивает Елена, — мы у самого входа сядем.

И идет вперед, неся сумку с Федотом.

А гардеробщик, поджарый и проворный, как хищная птица, прожженный гардеробщик, считающий людей на гривенники, гардеробщик с лицом угодливым и опасным, этот соловей-разбойник, ждущий своего мига среди вешалок, вдруг теряется, светлеет и кричит вслед:

— Да вы не беспокойтесь — мы уж тут приглядим!

И осторожно, двумя пальцами, берется за гнутую ручку коляски.

Мы садимся у входа, за первый же столик. Сумку Елена кладет на пол, к батарее.

— Пусть погреется…

На чаевые в этом кафе расчет слабый, поэтому официантки расторопны.

— Два шарика черной смородины, — говорит Ленка, — один — крем-брюле…

Она медлит, заглядывая в меню, и официантка подсказывает:

— Значит, ассорти?

Но моя спутница легким ужесточением интонации — не зря в театр готовилась! — ставит ее на место:

— …а также два шарика клубничного.

— Два — черной смородины, один — крем-брюле и два — клубничного, — покорно повторяет официантка.

За что Елена награждает ее любезной улыбкой. Королева, да и только! Ее величество какого-нибудь Таиланда, путешествующая инкогнито…

Эх, мне бы года на три такую физиономию!

— Ну, мамаша, — говорю, — как ты в новом качестве?

— Ты знаешь, — отвечает и морщит лоб, — девочка спокойная, веселая, тьфу-тьфу-тьфу, не знаю в кого. Первое время даже вскакивала ночью — смотрела, дышит ли. Улыбается с трех недель, головку держит…

— Он знает?

— Ну что ты! — говорит Елена, поводит плечами и, в прежней своей манере, начинает дурачиться. — Почему это я должна с ним делиться? Он с молодой женой хоть дюжину наплодит под африканским солнцем. А я женщина одинокая…

— Мать его знает?

Она вздыхает:

— Вообще-то у нее кое-какие подозрения есть. Я к ней раньше часто ходила, потом, естественно, перестала, а теперь опять хожу. Так вот, она там что-то на пальцах подсчитала… Ну я, конечно, отпираюсь. В крайнем случае скажу — не от него.

И снова начинает валять дурака.

— Скажу — дитя любви одного известного писателя, пожелавшего остаться неизвестным.

Я смотрю на Елену молча, я мучительно пытаюсь понять сразу все — и сказанное, и несказанное, и она, пожалев меня, принимается объяснять:

— Понимаешь… Во-первых, у него своя жизнь. Во-вторых, я совершенно не представляю его в роли отца. Он проживет в Африке еще пять лет. Ну, будет он знать — какая разница? Алименты станет присылать звериными шкурами? В конце концов, при чем тут он? Я этого сама хотела. А он не знал, и знать ему нечего.

Помолчав, она спокойно добавляет:

— Это мой ребенок. Только мой. А с ним все кончено.

Я спрашиваю:

— Сколько тебе сейчас платят?

Она снова морщит лоб — считает.

— В общем, выходит около ста сорока — это с халтуркой. Хватает. У матери пенсия — шестьдесят. А насчет этой особы, — она кивает в сторону вешалки, — я же теперь в конвейере.

Это я уже слышал от Анюты. Конвейер — мудрое изобретение молодых небогатых родителей, которые, скооперировавшись, выстраивают нечто вроде былой многодетной семьи. Какой-нибудь семилетний Петька вырастает почти из новых валенок, и они переходят шестилетней Машеньке, ее шубка — какому-нибудь пятилетку. И так, сверху вниз, идет обувка, одежка, рейтузики, ползунки. А в самый конец этого конвейера пристроилась личность, спящая сейчас в вестибюльчике кафе под присмотром хищного гардеробщика. Потом ее пеленки и чепчики двинутся дальше — и следующему поселенцу планеты.

— Понимаешь, — произносит Ленка и безоблачно смотрит мне в глаза, — может, я дура, но я довольна, что он уехал. Ну вот представь — был бы он тут. Сколько сложностей! А так — и он спокоен, и мне хорошо.

Тон у нее ровный, разумный и чуточку отстраненный, словно мы обсуждаем среднего качества кинофильм.

Умеет человек себя уговаривать!

Тут как раз и всовывается наш приятель гардеробщик. Ленка привстает, но он успокаивающе поднимает ладонь и наклоняется к нам:

— Спит спокойно, я вот и зашел сказать.

Он уходит почти счастливый, словно к радостной тайне приобщился.

А я вдруг замечаю, что какой-то парень все смотрит в нашу сторону. Он высок, он в джинсовом костюме и грубом свитере под горло, у него лицо и движения странствующего рыцаря, уставшего ездить по обыденным городам, без драконов и заколдованных царевен. Он отрешенно курит, и дым уходит в сторону и вверх, к плавно колеблющемуся мобилю.

Я ловлю взгляд парня — а в нем тоска и зависть.

Тогда я словно прозреваю.