Шрифт:
— Да нет, мы уже кончили, — торопливо сказал Костя.
— Решили мировые проблемы? — снисходительно улыбнулся парень, повернувшись к Гале.
И вдруг перед глазами у нее стало красно от злости, от обиды, от ничтожности их приглаживающих фраз, и — все равно.
— Да нет, ничего особенного, — сказала она курчавому. — Просто я его люблю. Это очень стыдно, да?
Тот растерялся:
— Да нет, почему…
— Нет, вы мне правду скажите — стыдно? Я навязываюсь, да?
Она повернулась к Косте и проговорила с презрительной мягкостью:
— Костя, ты не сердись. Ты не бойся. Ведь это надо мной будут смеяться. Я же сама навязываюсь, ты же не виноват…
Потом сказала курчавому — громко, чтобы те, у окна, тоже слышали:
— Вы не смейтесь над ним, ладно? Вы лучше надо мной. Ведь это я его люблю, он ни при чем…
Она повернулась и пошла, разгневанно пробираясь сквозь толпящихся, курящих, перебрасывающихся походя разной словесной мелочью. Она знала, что там, сзади, они сейчас будут шуточками и ухмылочками смазывать весь этот разговор, пока не пригладят до рядового анекдота. Но теперь это не имело значения.
Потом она шла по улице, и странно было чувствовать себя идущей ни за чем и никуда. О нем она не думала, будто его и не было, ни походки, ни шарфа, ни женщины, ни окна на третьем этаже. Но ее любовь еще существовала, странная любовь, теперь уже ни к кому, существовала и все никак не успокаивалась, все жила, билась, как существует и даже бьет крыльями птица с отрубленной головой.
Галя шла все медленней, шаг ее больше не летел. И, глядя на себя как бы со стороны, она тускло думала, что вот идет по серой улице серая девочка, неотличимая от асфальта, от стен — просто винтик толпы. Просто студентка техникума, и никуда ей не нужно переходить: учить уроки, делать, что надо, дома — и все.
"Вот и кончилось, — сказала она себе. — Вот и конец".
Она пошла еще медленней, еще больше сливаясь с улицей.
Ребенок к ноябрю
После того звонка Дарья дня три думала в одиночку — колебалась. Когда стало невмоготу, позвонила Надин — мол, есть разговор, надо посоветоваться.
— А где проблема? — удивилась Надин. — Заваливайся прямо сейчас. Мужик вон сохнет, весь у двери извертелся, а ее нет и нет. Другая бы на твоем месте бегом бежала.
Она говорила громко и с удовольствием, видно, муж сидел рядом.
— Потерпит, — ответила Дарья.
Это были их обычные шуточки.
В общем-то, все было ясно, большого выбора не предлагалось. Вот только решиться было не просто. Ведь это не шутки — всю жизнь менять.
До Гаврюшиных было неблизко, минут сорок и две пересадки. Но дорога накатана — уже лет семь, с тех пор, как Надька с Ленькой получили свою двухкомнатную, Дарья ездила к ним каждую неделю, а то и два раза, а то и все три. Если же Леньку угоняли в командировку, то и вообще переселялась. В огромной Москве у Дарьи только и было две таких набитых дороги, на работу и к Гаврюшам. По сути, Надька с Ленькой были ее семьей, она и смотрела на них как на семью: на равных с Надькой готовила, прибиралась, стирала и штопала Ленькины носки, возилась с ребятенком — Кешка, ныне восьмилетний прохиндей, уже в раннем детстве ее раскусил и с тех пор любил, но снисходительно и небескорыстно, ездил на ней верхом и использовал как щит в своих осложнениях с матерью. Ближе Гаврюшиных у Дарьи на свете никого не было.
Открыла Надин, ногой придвинула тапочки. В маленькой комнате с перерывами взвывал телевизор, Ленька смотрел что-то спортивное. Кешки не слышалось; не дожидаясь вопроса, Надин сказала — у стариков. Старики были Ленькины, Надькины жили далеко, за Уралом.
Прошли в большую комнату, сели. Надин была в халате, из разбросанных по дивану подушечек слепила гнездышко — ловила кайф. Дарья села в свое кресло: оно когда-то и покупалось в расчете на нее, потому что раскладывалось на ночь.
— Ну, — сказала Надин, — чего там?
Дарья медлила, она вообще спешить не умела.
— Ну? Телись, телись.
— Верка звонила, — буркнула Дарья, кося в сторону, — Верка Лаптева. Помнишь?
— С телефонной станции, что ли?
— Спохватилась, — ворчливо проговорила Дарья, — она уже сто лет как в райисполкоме.
— Так я ее и не видела сто лет. Ну?
— Вот тебе и "ну". — Дарья снова скосила глаза, словно дальше говорить предстояло о стыдном. — Выселять нас будут.
— Так, — сказала Надин, — любопытно. Действительно, новость. И куда?
— Откуда ж она знает? Она там мелкая сошка. Институт, тот, здоровый, что на углу, забирает дом. Ну а нас…
— Новость, — повторила Надин и музыкально постучала пальцами по деревянной боковинке дивана.
— А я что говорю!
— Ну и?
— "Ну и", — осудила Дарья Надькину торопливость. — Вот и пришла посоветоваться.
— Да, тут, конечно… — начала было Надин, запнулась и крикнула: — Эй, Леший!
Ленька за стенкой приглушил звук и что-то хмыкнул в ответ.
— Давай, давай! — снова крикнула Надин и по-домашнему, не без удовольствия, пожаловалась: — Вот черт Леший, совсем обленился.