— А чего делать будем?

— Поговорим, — сказал он серьезно. Никакого второго смысла в голосе не ощущалось.

— Только у меня вина нету, чай один, — полушуткой предупредила она.

— А вот это меня не волнует, — сказал Жора, — я вообще не пью.

Он опять спросил адрес, и Дарья назвала.

Что ж, раз уж так вышло, пускай приезжает. Чаю попить.

Она забыла предупредить, чтобы не звонил, не тревожил старух. Пришлось приоткрыть входную дверь и вслушиваться в шаги на лестнице.

Щуплый мужичонка вбежал на третий этаж так быстро, и щеки его были так чисто выбриты, а галстучек так аккуратно повязан, что Дарья поняла — чаем не обойдешься. Заслужил мужик, какой ни есть, а человек. Пусть хоть он порадуется.

Мужичонка при малых габаритах оказался бойким, аж заходился от страсти. Дарья сперва не принимала его всерьез, но в конце концов и она зажглась. Когда лежали рядом в темноте, она спросила:

— За что ты баб так не любишь?

Он ответил хмуро:

— А их не за что любить.

— И меня?

— Ты хоть на человека похожа.

Дарья зажгла ночничок. Полежали молча, и Жора вдруг сказал:

— Если родишь, я тебе пять тысяч дам. Три сразу, а на две расписку напишу.

— Ну и ну! — изумилась Дарья. — Только крупными бумажками, я мелкие не люблю.

Жора шутку не принял, вообще мужичонка был положительный. Дарье стало его совсем уж жалко: в наше время без смеха разве проживешь? Потому и мрачный и дерганый.

Она любила мужиков крупных, массивных. И трудно было воспринимать как мужское лежащее рядом щуплое тельце, и странными казались касания маленьких легких рук. Но человек, в эту жуткую ночь избавивший ее от одиночества, имел право на благодарность…

Потом, умиротворенный, он проговорил с надеждой:

— А хорошо бы, ты прямо сейчас забеременела.

— Это еще зачем?

— Родила бы.

— Размечтался! — хмыкнула Дарья. — И думать забудь. Если что, аборт сделаю.

— Тебе же надо ребенка, — глухо напомнил он.

— Мало ли чего надо… — она мазнула ладонью по его жестким волосенкам и сказала как бы в шутку, но твердо: — Ты же рыжий. Уж рожать, так не от рыжего.

И тут же ей ожгло щеку. От неожиданности она крикнула шепотом:

— Ты что, спятил?

Мужичонка рывком сел на постели, губы его тряслись.

— Сука! — выдавил он с жалобной ненавистью. — Мразь! — Он снова замахнулся, но не ударил.

— Да ты чего? — удивленно и испуганно пыталась урезонить его Дарья, на всякий случай защищаясь локтем. — Ты чего? Я же шучу.

— Сука! — крикнул он и вдруг, отвернувшись, заплакал.

— Жора, ну ты чего? Чего ты? — забормотала Дарья.

На пощечину она почти не обиделась, уже выработалось что-то вроде привычки: почему-то получалось так, что время от времени ее били. Когда это случилось в первый раз, она в возмущении побежала к Надин. Та, выслушав подробности, повздыхав, успокоила: "Плюнь и забудь. Ничего не поделаешь, бить тебя будут. Не часто, но будут". "За что?" — ошарашенно спросила Дарья. "Я так думаю, за дело", — ответила Надин. И права оказалась — случаев таких было не много, но были. И всякий раз, обдумав происшедшее, Дарья с огорчением убеждалась, что — за дело…

— Жор, ну чего ты, — все успокаивала она, — шутка же. Ты что, шуток не понимаешь?

Мужичонка зло обернулся к ней.

— А я их не хочу понимать! Подлые у тебя шутки. Сволочные. Я честный человек, поняла? Я копейки чужой в жизни не взял. Мне красть незачем, я заработаю. Я мастер, поняла? Специалист!

— Да я что, против? — защищалась Дарья, совсем сбитая с толку.

Он продолжал, не слушая, с гневом и болью:

— От подонка рожать можно, от вора можно, от гада. А от рыжего нельзя, да?

— Да шучу же я! — почти в голос крикнула Дарья, уже не думая о бабках за стеной. — Шутка это! Юмор!

— Мне ваш юмор вонючий с детства вот так! — полоснул ладонью по горлу Жора. Торопясь, он натянул трусы на тощие ягодицы и стал надевать рубаху. Уже застегнув, вспомнил про майку, попытался сорвать рубаху через голову. Пуговица отлетела, слабо стукнула о пол.

— Ну куда ты? — попыталась остановить Дарья.

— Туда!

— Ну погоди. Пуговицу хоть пришью.

— Дома пришью.

— Да вот у меня и иголка, — убеждала Дарья, схватив со столика коробку для ниток, — ну чего ты, ей-богу? Обиделся?

Он не ответил, но не протестовал, когда она потянула рубаху у него из рук.

— Обиделся, — вздохнула Дарья. — Ну, виновата, сорвалось по-глупому. Ты только не злись. Ну хочешь — ударь?

— Чего это мне тебя бить, я не шпана, — сказал мужичонка. Он сидел, свесив ноги с постели, со штанами в руках.

— Да не торопись ты, — сказала Дарья, — полежи лучше, отдохни. А я пока чайник поставлю. У меня варенье есть.