– Так вы у Бодайбо жили?!
– ошеломлённо воскликнул Весницкий.

– Ну жил, - хмыкнул старик.

– Почему же никогда не рассказывали? Я бы вас на урок истории пригласил, рассказали бы ребятам про расстрел. Сегодня такому свидетелю цены нет!

– Так ты не спрашивал никогда, - сказал старик, а глаза его горделиво заблестели - восхищение учителя польстило самолюбию Игнатия Платоновича.
– Да только я тебе не за расстрел рассказать хотел, а за одного парня, на тех приисках работавшего. Знаешь, точь-в-точь учитель этот ваш новый. Белобрысый, конопатый, но мужик приятный был. Я его почему запомнил, жена дольше всех его оплакивала. Видать, сильно любила. Ей говорят - дура, да угомонись ты, а она всё траур носит. Два месяца после его смерти она слезами заливалась, а потом умом тронулась. Стала болтать, якобы её муж с того света к ней вернулся. Тут уж народ перепужался, хвать её да в приход. Священник на нее поглядел, подумал, да говорит: "Её не в приход - в больницу надобно вести". А баба эта к тому времени совсем исхудала, бледная стала, ходить сама не ходит, ноги с трудом переставляет. Так в больницу и не попала - отмучилась да померла.

– К чему рассказываю, - опомнился старик после небольшой паузы.
– Теперь вот вспомнить пытаюсь, были у неё от того мужика дети или нет. Уж больно похож этот наш учитель на того мужика.

– Так может вам просто показалось, - предположил Павел Андреевич.

– Может и показалось, да только ты у него все равно спроси, знает он, откуда его род али нет.

– Не знает, Игнатий Платонович. Детдомовский он.

Старик на секунду призадумался.

– Значит, не обознался, - убеждённо сказал он. Точно тебе говорю, он потомок того мужика. Надо самому с ним переговорить, нет-нет, да до правды докопаемся, - пока Игнатий Платонович говорил это, взор его был устремлен куда-то в сторону. Но тут он повернулся к Весницкому и посмотрел ему прямо в лицо.
– Ну спасибо тебе, Пал Андрееич, развлёк старика.

– До свидания, Игнатий Платонович, - вежливо попрощался Весницкий, встал со скамейки и продолжил путь к себе домой.

"Интересно, - думал он по дороге.
– Старика Глеб тоже очарует? Настроит и его против меня, как детей настроил".

Весницкий понимал - его убежденность в том, что дети ополчились на него из-за нового учителя сродни паранойе, но поделать с собой ничего не мог. Липкая, черная зависть обволакивала его рассудок, мешала мыслить трезво. Он очень быстро забыл про разговор с Игнатом Платоновичем, стал снова и снова прокручивать в голове сегодняшний день, и с каждым кругом истинное положение вещей становилось всё очевиднее - Глеб хороший учитель, которого любят дети. Таким Весницкому не стать никогда. Правда больно обожгла, сердце сжалось в комок, а на глазах навернулись слезы. Павел Андреевич взял себя в руки, открыл калитку и спрятался от жестокого мира у себя во дворе.

Он не отправился сразу в дом, а сел на табуретку, что стояла у стены, и стал ностальгировать о времени своего обучения в педагогическом университете. Весницкий считался самым серьёзным в группе - никогда не шутил, к преподавателям относился почтительно, с глубоким уважением. Его считали подлизой, но он таковым не являлся. Весницкий крайне ответственно подходил к изучению азов будущей профессии, отсюда и преклонение перед преподавателями. Да разве может быть кто-нибудь более важный на свете, чем школьный учитель? Ни у одного человека нет такой власти, которой располагает педагог в стенах кабинета. Именно поэтому педагог должен быть заведомо умнее президентов, премьер-министров и диктаторов. И уже тогда Весницкий считал, что станет хорошим педагогом. Воображение рисовала цветастые картины грядущей жизни - ученики внимательно слушают его, поражаются открытиям, которые совершают вместе с учителем, извлекают мудрость из слов Весницкого, а после уроков подбегают к столу и наперебой задают дополнительные вопросы, а счастливый и гордый Павел Андреевич популярно разжевывает ответы на них.

Первый год в школе быстро развеял идиллические мечты о учениках, жаждущих открытий. В теории Весницкому казалось - достаточно знать и любить предмет, уметь обращаться с детьми и они наверняка к тебе потянуться. Он не учёл одного - передать свою любовь к предмету другим практически невозможно, каким бы мастером своего дела ты не был.

Нет, ученики возненавидели его далеко не сразу. Напротив, они тихонько сидели у него на уроках, вежливо изображали интерес. Проблемы начинались в конце каждой четверти, когда Весницкий начинал выставлять, как ему казалось, объективные оценки по предмету. Тут начинались слезы, некоторые вспоминали неучтённые заслуги, как то: написание реферата или пересказ главы учебника. Весницкий терпеливо пояснял, что одними пересказами хорошую оценку не заработать. Но учеников это мало волновало. Агрессия с их стороны становилась всё более явной, в конце концов его не выносили даже отличники. Ну а совсем плохо стало после памятного инцидента с Митей Астаховым. Даже сейчас, много лет спустя, Весницкий не мог спокойно прокрутить случившееся у себя в голове не испытывая отвращения к Астахову.

К счастью, в калитку Павла Андреевича кто-то постучал, вырывая его из омута неприятных воспоминаний.

– Войдите, - крикнул Весницкий, слегка повернув взгляд в сторону калитки.

Ручка повернулась и во дворе появилась Аня Астахова.

"Какая ирония, только-только подумал о её отце", - пронеслось в голове у Весницкого.

– Здравствуйте, Павел Андреевич, - робко произнесла девочка.

– Так мы же виделись, Аня, - по-доброму улыбнулся Весницкий.

– Ну да, - она улыбнулась в ответ и застыла на месте.

– Проходи, не бойся. Так зачем ты пришла?

Она закрыла калитку, после чего кивнула.

– Просто пришла вам сказать, Павел Андреевич, я не хотела, чтобы вас заменили на Глеба Максимовича.

– Спасибо, - её слова тронули Весницкого, и, неожиданно для самого, себя он вдруг разрыдался в голос. Видимо, слишком много навалилось на старика в последнее время. Анечка перепугалась, бросилась к нему.

– Павел Андреевич, что с вами?
– испуганно спросила она.

Он только покачал головой, а по щекам бежали теплые блестящие слёзы.

– Павел Андреевич, ну не плачьте, пожалуйста, - девушка не знала, что делать, но по интонации было слышно, как искренно её сопереживание учителю. Казалось, ещё немного и Аня сама разревётся. Эта мысль несколько отрезвила Павла Андреевича. Он перевёл дух и усилием воли заставил себя успокоиться.

– Прости меня, - дрожащим голосом выдавил он.
– Мне не хотелось, чтобы меня видели таким.

Стараясь не смотреть на девушку, он вытирал слезы своей худой сморщенной рукой.

– Вы из-за сегодняшнего так расстроились?
– спросила Аня, садясь на корточки рядом со своим бывшим учителем.