— Эх, хорошо!

С горба за поворотом увидал старую одинокую сосну. Сухая и когтистая, топорщила она свою лысую вершину высоко на бором. Под ней скрещивались с трактом два проселка. Двуколка свернула влево и запрыгала по узкой лесной дороге.

— Теперь, кажись, семь верст до Борка осталось? — крикнул Джега.

— Эге, — сипло откликнулся рыжий парень с передка.

Под тряску дребезжащей таратайки вспомнил Джега свой первый наезд в Борок три года назад.

Ехал он тогда в отпуск, и был для него Борок случайной точкой на зеленоватой карте губернии. Накануне в городе он решил провести свои две недели в деревне, а где — было все равно. Везде люди, везде солнце. Подвернулся Борок, айда в Борок. Вышло — не прогадал. Стояло село в густом сосновом бору, на высоком угоре, пропахшее смолистым крепким запахом. Нашел здесь Джега морошки да малины, да гриба тьму-тьмущую, да двух молодых братанов Чикуновых. Морошки ел столько, сколько живот мог снести, грибы бабке Фетинье, своей хозяйки, на суп отдавал, а братанов Чигуновых начинил сухим комсомольским порохом. К Чигуновым Гриша Быков пристал.

Тут была основана в Борке ячейка комсомола.

Сколько темных вечеров провел Джега с тремя новоявленными апостолами. Сколько горячей крови своей перелил он в их сердца, сколько рассказал нового, неслыханного ни Чигуновыми ни Быковым. Перед отъездом с их помощью собрал человек пятнадцать парней деревенских в чигуновской избе. Первое собрание окончилось ничем — в молодую ячейку по первому зову никто не бросился, но позже результаты сказались. Поползли по деревне слухи и слушонки. Кое-кто из бывших на первом собрании не раз вернулся после к Чигуновым с расспросами. Вслед за парнями стали заходить и любопытствующие бабенки и мужики постарше, а однажды приплелся бородач Кузьма и, поблескивая острым глазом, пробубнил:

— А нут-ко, Андрюха, сказывают, у вас новая вера объявилась. Расскажи что ли.

Андрей Чигунов, старший из братьев, поглядел на Кузьму.

— Не в вере сила, а в делах, дядя Кузьма, — сказал он спокойно и, сев против Кузьмы, выложил все, что знал сам от Джеги и из присланных Джегой книжек.

Крякнул Кузьма, почесал бороду заскорузлой пятерней и ушел, не сказав ни слова.

Туго приходилось ячейке. Против кучки задорных ребят стояли стеной пять сотен кряжистых, упрямых мужиков. Прошибить эту стену было нелегко.

Был случай, — младшего Сережу Чигунова озорная молодежь за овином крепко отколошматила. Однажды в праздник полупудовый камень, брошенный недоброй рукой, начисто высадил раму в чигуновской избе. Косые усмешки да злые посулы и считать молодые комсомольцы перестали.

Но они сами были крепко сколочены и хорошо знали своих сородичей, знали — крепкоголовы борковцы и новое принимали тупо. Но знали и то, что, раз приняв, крепко держались мужики своей правды. Молодые комсомольцы не спеша, упорно и неотступно штурмовали упрямые головы сельчан. За три года шестнадцать изб с бою были взяты Чигуновыми, в шестнадцати избах тлелись комсомольские искры, заброшенные ячейкой. Первым обязательством новообращенных было бросить пьянку и буйство. Косились мужики — чудно что-то. Как это так, сразу вдруг брось. То пил, а то не пей. Дело что-то больно серьезное. Позже, когда всей ячейкой мост и тракт починили и открыли на общий отработок избу-читальню, добрая половина мужиков приняла сторону ячейки. Мало-помалу ячейка забирала силы и, наконец, дала решительный бой в истории с так называемыми «канальскими деньгами». Эти деньги свалились на борковцев совершенно неожиданно.

Близ села почти сходились две крупных реки. В один прекрасный день в Борок прикатили из губернии инженеры, ходили, смотрели, ковыряли землю. После приезжали еще неведомые комиссии, а спустя семь месяцев в борцовском волисполкоме получилось предложение отрезать кусок земли, прилетающий и междуречью.

На переселение нескольких дворов, стоявших на отчуждаемой земле, и для покрытия некоторых других расходов выдавалось семь тысяч рублей. Много было шума, когда собирался сход, чтобы решить, куда девать неожиданно привалившие деньги. Разочли, что тысячу рублей обойдется перенесение построек, а шесть тысяч оставались чистоганом. И, собираясь на сход, промеж себя условились борковцы устроить на эти деньги широкую гулянку с доброй выпивкой, а оставшиеся поделить по дворам.

Но дело обернулось совсем не так. Неожиданно на сходе предложения, высказанные в этом духе, встретили резкую оппозицию. Но удивительнее всего был не самый факт существования оппозиции, а ее силы и готовность дать бой по любому пункту предложения. Стало ясно, что комсомольская ячейка, организовавшая оппозицию самогонному предложению, успела провести какую-то агитацию, какую-то предварительную, незаметную их противникам работу. Среди многочисленных сельчан, выступивших за предложение комсомольской ячейки никакой попойки не устраивать, денег не делить, а купить сельхозмашины, оказались и два отчаянных развихляя и драчуна — братья Сергунины. После жаркой словесной свалки ячейка одержала полную победу. Эта победа была ознаменована горячим собранием ячейки. На собрание пришли впервые, кроме молодежи, сочувствующие бородачи, и Кузьма, долго топтавшийся и громко отхаркивавшийся у печки, вдруг, смущенно сутулясь, полез к столу и произнес свою первую речь.

Дальше завязался бой вокруг лавочника Власа. Эта борьба еще не была закончена, но Влас, под угрозой открытия кооператива, о котором ячейка хлопотала в губернии, сильно сократился и лебезил перед мужиками. Не всегда дело шло гладко. Однажды у околицы был найден с пробитой головой Никита Шершнев, приятель Чигуновых, коновод во всяких стычках с Власом. Но ячейку не запугаешь. Вспахивала она Борок своим комсомольским плугом, подымая тяжкую каменистую целину.

Едва грохнула двуколка последний раз разбитыми колесами, выскочил на крыльцо Андрюша Чигунов.

— Эх, мать честная! Неужели Джега!? Вот ладно-то!

Сбежал с крыльца. Обнялись как братья. Пошли в избу. Младший Чигунов за столом с матерью сидел. Увидал, подпрыгнул как чубарь, палкой подкинутый. Мать — сухонькая старушка, из-за стола встала, поклонилась степенно.

Не прошло и полчаса, как в чигуновской избе собралась вокруг стола вся ячейка.

Оглядел Джега смуглые молодые лица, оглядел упрямые, сожженные солнцем затылки. Подумал — «вот силища». И в себе силу почуял, силу упрямую и радостную. Зажглись глаза. Ударил ладонью по столу.