Городецкий молчал – спорить с Белкиным на эту тему бесполезно, надо уводить разговор в сторону. Они стояли на берегу озерца, образовавшегося в лощине после того, как запруда перегородила протекавший тут ручей. Когда по весне таял снег или когда случались сильные дожди, вода в озерце заметно прибывала. Но теперь, после нескольких недель солнечной сухой погоды, оно обмелело, сквозь прозрачную воду было видно близкое дно, по которому торопливо шныряли мелкие рыбешки. На поверхности воды вспыхивали и гасли солнечные блики, тихо колыхались желтые, намокшие листья.

– Хороша погодка сегодня. Осень золотая… – умиротворенно сказал Городецкий. – Чует ее душа человеческая, хочется говорить о чем-то возвышенном. Вот лучше признавайся. Мужик ты видный, в молодости, наверное, красавцем слыл. Женщины тебя любили?

– Глубоко копаешь, гражданин следователь, – сразу заулыбался Белкин. – И женщины любили, и девушки, и даже отдельные вдовицы… Занятная история вспомнилась – хочешь, расскажу? Была у меня дамочка одна, докторша из нашего врачебно-физкультурного диспансера. Папа с мамой, видать, долго имена перебирали – Леонорой назвали. А я в минуты экстаза Норочкой ее звал. Действительно, все на месте… И вот, значит, уехала Ритуля моя на пару дней в Николаев – там ученики из ее музыкальной школы выступали на каком-то конкурсе…

– Постой, постой, – вздрогнул Городецкий. – Я тебя о молодых холостяцких годах спрашивал. А ты, выходит, уже женатый, изменял такому золотому человеку, как Риточка?

– Обижаешь, гражданин следователь… Есть измена и измена. Как говорят у нас в Одессе, две большие разницы. Душой я Ритуле никогда не изменял. Ну, а телом… Пойми: здоровый мужик, мастер спорта по вольной борьбе в полутяжелом весе. Поначалу сам тренировался, потом других тренировал, в году по шесть месяцев в отъезде – на разных там сборах, соревнованиях. Тут и ангел не выдержал бы. Пошаливал иногда… Так вот, воспользовался я случаем и привел Норочку к себе.

– А Павлик?

– А его я утром в детский садик отвел.

– Ну, а если бы Риточка вдруг вернулась раньше срока? Ведь и такое бывает… уж поверь мне.

– Опять обижаешь, гражданин следователь. Я же ей пораньше утром позвонил в Николаев – она рассказала, что ее ученики выступают хорошо, что возвращается завтра. Казалось бы, все предусмотрел. Но правильно говорят: человек предполагает, а Бог располагает… В самый момент экстаза – звонят в дверь. Конечно, не реагирую, чтобы экстаз не нарушить, – позвонят и уйдут. Однако через минуту слышу: дело плохо, ключ в замке ворочается. Запасной ключ мы у тещи держали – никак она. Правда, когда зашли мы с Норочкой, я, как по наитию, замок на предохранитель поставил… Ключ минуты две в замке ворочался, теща настырная все пыталась замок открыть. Потом угомонилась. У меня, конечно, весь экстаз пропал. Осторожно отодвигаю краешек оконной занавески. Из окна бросаю взгляд вниз. Сидит на скамеечке теща, лицо суровое, глаза уперлись в дверь подъезда. Ясно, что с места не сойдет хоть до завтра. Что делать?..

Белкин подобрал плоский камушек, валявшийся под ногами. Размахнувшись, запустил его, и тот запрыгал по поверхности воды.

– Жили мы в «хрущевском» доме, на последнем, четвертом этаже… В подъезде, к стене возле двери нашей квартиры, железная лесенка прикреплена, а над ней люк на чердак. И вот принимаю решение – уходим через чердак. Первой Норочка лезет, я ее подсаживаю. Как сейчас помню, ножки ее стройненькие снизу так соблазнительно смотрятся, хоть обратно в квартиру веди. Но сдержался. Толкнула она ладошкой люк – слава Богу, не заперт. По чердаку переходим к люку над соседним подъездом, спускаемся туда по железной лесенке, идем вниз, к выходу. Я инструктирую Норочку, выходит она наружу. Теща сразу засекла ее боковым зрением, но глаз от нашего подъезда не отводит. А я заховался, через щелку наблюдаю. Норочка торопливо подходит к теще и спрашивает, где здесь ближайшая аптека. Потеряв на мгновение бдительность, теща поворачивается ко мне затылком, показывает, как к аптеке пройти. Пользуюсь этим, выскальзываю из подъезда, иду себе спокойненько по тротуару вдоль дома – будто только что сошел с автобуса, возвращаюсь из своего спортклуба. Теща окидывает меня долгим, задумчивым взглядом. Объясняет, что пришла забрать порванную курточку Павлика, заштопать собиралась, да вот замок не отпирается. «Ах, мамаша, – отвечаю, – у меня с этим замком тоже морока… Ключ сначала нужно засунуть до упора, потом на себя потянуть, но только самый чуток – и тогда поворачивать… Вот смотрите, мамаша…» Интуиция у нее богатая – так мне до конца и не поверила. А сказать нечего.

– Ну, Ваня, давал ты прикурить, – то ли с восхищением, то ли с осуждением покачал головой Городецкий.

– Теща по сей день в Одессе живет, не захотела эмигрировать. Веришь, я по ней скучать начал. Посылки ей по несколько раз в год отправляем… А если честно, и я, наверное, в эмиграцию не поднялся бы – это Ритулина заслуга. Уж больно тошнотворной была для нее вся советская ложь. «Едем, – говорит, – пока дверь приоткрыли. У моего отца в роду бабушка, вроде бы, еврейкой была – воспользуемся». Как я теперь благодарен Ритуле. И у Павлика совсем другая жизнь будет… Если только тут либеральные идиоты не загубят страну окончательно.

Белкин посмотрел на часы.

– Смотри-ка, время уже обеденное, как говорят здешние аборигены, пора ланч принимать. Ритуля с утра что-то там стряпала. Пошли перекусим?

– Я бы с удовольствием. Но ведь в субботу ученики у нее – не до гостей хозяйке. Да и мне пора котенка кормить. У тебя следующий свободный день – понедельник? Вот как отоспишься – и подтягивайся. Я заранее водочку в холодильнике остужу, что-нибудь приготовлю по-холостяцки, посидим, потреплемся…

Уже возле дома Белкин остановился, повернул к Городецкому посерьезневшее лицо.

– Разболтался я с тобой, Ефимыч. Делишки мои непутевые – они все в прошлом. А вот без Ритули я жизни своей не мыслю. Столько связывает – и в радости, и в горе… Ты и не знаешь, у нас до Павлика еще сыночек был. Пошел с соседскими ребятами купаться… и утонул. В четырнадцать лет. Ума не приложу как – ведь лучше меня плавал. Когда это стряслось, Ритуля сутки в беспамятстве лежала, а я тупо сидел возле нее, уставившись в окно… И вдруг подлетает к окну большая птица. Какой породы – не спрашивай, не знаю; даже какого цвета – не знаю. Но большая, распластанными крыльями полокна закрыла. Бьется эта птица о раму, влететь хочет, а я сижу, как заколдованный, шевельнуться не могу. Через минуту исчезла, будто растаяла. Ни до того, ни после в мое окно птицы не бились. Ни разу в жизни. Вот ты и скажи, могла это быть душа сыночка?.. Ничего-то мы о самом главном и не знаем… Только ты не проговорись – я Ритуле никогда об этом не рассказывал.