— Аверкин, огонь! — скомандовал Гордеев.

Как швейная машинка, с частыми перерывами, застучал пулемет, заработали партизанские автоматы. Сраженные пулями гитлеровцы падали, но остальные продолжали продвигаться. Казалось, минута-другая, и они уничтожат партизан. А когда в ход пошли гранаты и кинжальный огонь отрезал фашистам путь вперед, они снова залегли, и в это время все будто перевернулось на поле боя: из густого подлеска выскочила группа бойцов в красноармейских шинелях, с винтовками наперевес, и с криком «Ура!» кинулась на немцев с тыла. Они без выстрелов быстро приближались и готовы были вот-вот сойтись в рукопашной, нацелив на врага шильную сталь штыков.

Немцы, не ожидавшие этого натиска, вскочили с земли, забегали, заметались по полю. Участь фашистов была решена. Их растерянность сделала свое дело.

Партизаны, окрыленные неожиданной поддержкой, поднялись и с криком «Ура!» пошли на сближение с немцами.

Фашисты повернули назад и, почти вслепую стреляя на бегу, бросились на прорыв в сторону красноармейцев. Пулемет бесперебойно бил по ним с фланга. Но вот он смолк.

Красноармейцы сошлись с последней группой фашистов. Лишь пять гитлеровцев прорвались к своим машинам.

Когда бой стих, красноармейцы вынесли к дороге трех павших в бою своих товарищей и положили их на бугре, у поворота дороги, под тремя белыми березами.

Партизаны собрали трофеи, сошлись радостные и возбужденные у берез. Увидя лежащих на снегу трех погибших в бою красноармейцев, смолкли, сняли шапки. Неслышно и тихо сыпал снег, словно опускалась с неба прозрачная тюлевая пелена. Снег падал на лица и руки лежащих под белыми березами красноармейцев, не таял.

Андрюхин, приняв доклады у взводных, которые сообщили, что среди партизан нет убитых, а только два легко ранены, распорядился перевязать их и, подойдя к красноармейцам, спросил командира, приметив в петлице его шинели кубик:

— Из какой части, товарищ младший лейтенант?

— Из разных частей все мы, — хмуро ответил худощавый, молодой и весь обросший густой щетиной лейтенант. — К линии фронта пробиваемся, из окружения.

— Почему на немца шли без выстрела?

— Патронов нет. Все раздарили фашистам в прежних боях. А тут увидели такое жаркое дело, решили погреться в рукопашной.

— Документы имеете? — спросил Андрюхин.

— Имеются. А вы кто будете, чтобы у нас их проверять? Усомнились в нас, что ли?

— Нет, не усомнился. Но порядок того требует. Я командир партизанского отряда имени Щорса. И право на то имею полное.

Лейтенант вынул из нагрудного кармана командирскую книжку, протянул Андрюхину. Тот внимательно ознакомился с документом и, возвращая, спросил:

— Вы коммунист, товарищ Баутин?

— Так точно, товарищ капитан. Коммунист с тридцать девятого года.

— Откуда родом?

— Сибиряк я.

— Добро. Людей своих знаете?

— Были вместе не в одном бою.

— А эти кто? Фамилии помните? — Андрюхин взглянул на лежащих под березами трех красноармейцев.

— Помню. Всех троих, как себя знаю. Сычев, Ушаков, Квасов. Все трое москвичи. Двое, те что помоложе, в моей роте числились.

Партизаны и красноармейцы вырыли под березами братскую могилу и захоронили в ней трех погибших бойцов. А потом молча вскинули вверх карабины и автоматы, отсалютовали своим боевым товарищам.

Андрюхин, Гордеев и младший лейтенант Баутин тоже выстрелили из пистолетов в воздух. Спрятав свой ТТ в кобуру, Андрюхин обратился к красноармейцам:

— Товарищи бойцы! Объявляю всем вам благодарность за решительные действия в сегодняшнем бою. Мы потеряли трех смелых бойцов. Тяжела утрата. Родина не забудет своих верных сыновей. Врагу мы отомстим за них. Товарищи бойцы, наш отряд пока невелик, но мы воюем. Я имею полномочия от командования Красной Армии принимать в отряд всех красноармейцев, которые пробиваются к линии фронта на соединение с регулярными частями нашей армии. Фронт отодвинулся далеко. Поэтому предлагаю всем вам присоединиться к нашему отряду. Как ваше мнение на это, товарищ младший лейтенант?

— Согласен, товарищ капитан. Только доложите обо всех нас командованию, если имеете возможность, чтобы не считали нас погибшими или без вести пропавшими.

— Доложу. Коммунисты и комсомольцы в вашей группе имеются?

— Да. Коммунистов пять. Комсомольцев шестнадцать.

— Добро. А сколько всего у вас бойцов?

— Двадцать девять со мной.

— Двадцать шесть, товарищ командир, — уточнил скуластый красноармеец.

— Да. Двадцать шесть, товарищ Фасуддинов, — с горечью в голосе отозвался младший лейтенант. — Но и те трое будут с нами в строю. Мы за них воевать будем. Они не погибли. Они в наших сердцах. Так что нас двадцать девять.