Унте не верит своим ушам: зовут и его! Рационализатор, приспособивший технику к неблагоприятным условиям уборки… Благодаря его смекалке спасены десятки тонн зерна, сэкономлены колхозу тысячи рублей… Тадас Григас что-то еще говорит, перечисляя заслуги Антанаса Гириниса, но у Унте словно уши заложило. Его фамилию еще раз повторяют, он неуклюже встает и идет к сцене под бурные аплодисменты и восклицания:

— Ишь, сукин сын! Не только петь умеет…

— Головастый мужик!

— Держись, Унте!

— Чего ему там держаться: такого буйвола дубиной не свалишь.

Даниелюс кивает головой, улыбается брату («Вот таким будь всегда…»). Но ошеломленный Унте ничего не видит: лица за столом президиума расплываются, образуя странную мозаику. И зал тоже: перед глазами как бы простирается огромный ковер с вытканными на нем лицами, и самое яркое из них — Юргиты, хлопает напропалую в ладоши, улыбается ласково, шевелит губами, и кажется, похвалу ее слышишь. Унте как зачарованный смотрит на нее. И так хорошо на душе оттого, что она рядом, видит, как его вознесли, слышит добрые слова в его адрес; хорошо, что он может возвыситься в ее глазах и быть на миру таким, каким ей хочется его видеть; хорошо, что эти почести хоть чуть-чуть соскребут с него грязь, в которой он барахтался всякий раз, когда пускался в долгий и изнурительный разгул.

Андрюс Стропус стоит на трибуне, повернувшись к выстроившимся передовикам, плотной стеной отгородившим президиум от зала. Опять не так! Все должны были стоять по бокам президиума, но Пирсдягис первым выпятил грудь и встал посреди сцены, а к нему пристроились остальные. Зря заранее не предупредили их, не отрепетировали: экспромт, мол, создаст впечатление большей достоверности, выход передовиков на сцену будет-де хорошей школой для тех отличившихся, кто по своей халатности не явился на собрание: они останутся без премий, ибо деньги вручают только сегодня, в торжественной обстановке, в бухгалтерии их не получишь.

— Подходите по очереди, — тихо приглашает Стропус. — Только по одному.

Очередь Пирсдягиса, но он не сразу соображает, в чем дело.

— Твоя, твоя, товарищ Пирштдягис, — поторапливает его Стропус, держа в руке конверт с деньгами и Почетную грамоту колхоза, еще пахнущую типографской краской.

— Это мне?! — удивляется Пирсдягис, улыбаясь до ушей. — Так много и такие красивые…

Кисло улыбается и Андрюс Стропус, пожимает старику руку, здоровья желает, благодарит от имени Родины за вклад в уборку урожая.

— Да здравствует Родина! — восклицает Пирсдягис, помахивая конвертом с деньгами, и мешком валится со сцены на свое место. — За святое дело, товарисцы!

Оркестр наяривает, аж окна дрожат.

Когда очередь доходит до Унте, в раскрытой папке Стропуса всего-навсего пара Почетных грамот и конвертов.

— Рад поздравить тебя и пожелать всех благ, — говорит Стропус кислым голосом, но оркестр тут же заглушает его.

— Что?

— Мужчиной, говорю, становишься, — кричит в ухо Унте Стропус и пожимает ему руку.

— В самом деле? — усмехается тот, сверкая глазами, и еле сдерживается, чтобы не рубануть: «Ну об этом судить твоей жене…» — А я уж думал юбку купить…

— Не огрызайся, сегодня праздник.

— То-то и оно-то, что праздник, председатель.

Унте хлопает по ляжке Почетной грамотой и собирается уйти. (Конверт с деньгами уже засунут в карман расстегнутого пиджака.) Взгляд Унте блуждает по залу, ищет ее взгляд. Увидел, поймал. Может, не ему предназначенный, но такой ясный, такой теплый, что все вокруг хорошеет, добреет, и с губ срываются такие слова, каких он еще никогда не произносил:

— Общий праздник. Так что и тебе всех благ, председатель. Спасибо за почести. А я уж постараюсь. Постараюсь, председатель…

Взволнованный Андрюс Стропус еще раз протягивает руку Унте, но тот, повернувшись спиной, спускается со сцены, как бы ведомый взглядом Юргиты, хотя он и потерял ее из виду.

— Размахиваешь полами, как ворона, застегнись, — бормочет Салюте Унте, не успевшему как следует усесться.

— И сколько там, в этом конверте? — тычет брата в бок с другой стороны Юстина.

Унте тут же достает конверт из кармана и, даже не раскрыв его, отдает сестре. Ему ни о чем другом не хочется думать, как только о Юргите. Как можно дольше вспоминать ее улыбку, взгляд…

— О! Целых сто рублей! — снова тычет брата в бок Юстина.

— Сколько, сколько? — тянется за конвертом через голову Унте Салюте.

— Говорю же, сто. Хватит Унте не на один выпивон. О! Здесь еще какая-то бумага… — Юстина, затаив дыхание, разворачивает ее. Вот это да! Выписка из решения колхозного правления о разрешении Антанасу Гиринису приобрести автомобиль… — Унте, машину получаешь! Слышишь? Вот это премия! Должен председателю руки-ноги целовать.