Стирта несколько раз кивнул головой.

— Пожалей Бируте. Ведь у тебя в груди не камень, а сердце. До срока ты ее, бедную женщину, в могилу сведешь. Что ты, Пранюс, скажешь господу в судный день, своего ближнего доконав?

— Виноват я, тесть, очень даже виноват, — покаянно прошептал Стирта, окончательно потерявший надежду выпить у Гиринисов стопку. — Но поправлюсь. Обязательно. Давно чую, как за спиной у меня ангельские крылышки растут.

— Негодник… — пробормотал Гиринис, не поднимая головы. — Горбатого только могила исправит. Ну и привел же господь бог в мир столько дряни… Никакого понятия о чести, никакой совести, только смрад сивушный…

Стирта снова одобрительно кивнул, широко усмехаясь в пышные усищи. Потом, как напуганная рысь, прыгнул в телегу и, даже не справившись у тестя, можно ли ехать, вытянул лошадей батогом, влетел на Гиринисово подворье с фасоном, подкатил прямо к порогу и, хоть прекрасно знал, что не полакомится водкой, помог старику дойти до лавки под окнами светелки, потому что изба была заперта.

— Может, говорю, какую-нибудь фельдшерку привезти, — предложил он. — Может, говорю, каких-нибудь лекарств добыть или что?

— Не надо. И без лекарств пройдет.

— Ну да, пройдет, непременно пройдет, — согласился Пранюс и, взобравшись на телегу, умчался в подворья, напевая: «С бабой дед плясал…»

«Вот это зятек, — простонал Йонас Гиринис, устроившись на лавке у жасминового куста. — Летит, мчится, как будто нечистый его гонит. А тесть… тесть пусть подыхает». Однако в глубине души он был доволен, что Пранюс так легкомысленно оставил его одного. Стоит ли из-за какого-то пустяка мчаться за фельдшерицей в колхозную амбулаторию. Всю жизнь прожил без лекарей, без лекарств, здоровье даровали ему только работа и чистый полевой воздух. А теперь, на закате жизни, даже вспоминать неудобно: явится девчонка в белом халате, спустит с него штаны и какого-то керосину, что ли, в ягодицу впрыснет. Нет, нет, на сей раз ему только бог поможет, только бог, как помог он его отцу и матери, его деду и прадеду…

Так решив, Йонас Гиринис приволок из чулана старый кожух, расстелил его в саду под старой яблоней и прилег. Сразу станет легче на сердце от запаха яблок и травы. Нет лучшего лекарства для селянина, чем близость земли.

И впрямь полегчало. Даже дети, собравшиеся вечером после работы, ничего не заметили.

А сегодня утром снова сдавило; конечно, не так, как вчера, когда он шел через пшеницу. Но все же, как будто ножом саданули… Старость, ничего не попишешь, теперь не попрыгаешь, как жеребенок.

Йонас Гиринис слышит чьи-то шаги. Шлеп, шлеп, шлеп. Все ближе и ближе. Но лень поднять веки. Так приятно сидеть на колоде, так удобно и сладко на солнцепеке! И до чего же благоуханны запахи лета, как веет от них воспоминаниями юности! А перед глазами оранжевые обручи катятся один за другим в тумане. Кажется, вот-вот оторвешься от земли с этой колодой, с этим деревянным своим седлом и, точно в сказке, взмоешь в голубое поднебесье и понесешься вскачь…

— Не пора ли обедать, отец? — доносится до старого Гириниса знакомый голос. — Ну и нашел же ты местечко для отдыха! Разве в твоем возрасте можно жариться на солнце?

— Присел на минутку. Думал, новое топорище сделаю, да вдруг такая лень одолела…

— Ясное дело, одолеет. Летняя жара и молодого сморит, а ты… Салюте холодный борщ приготовила. И картошку отварила. Душу отведем.

— Холодный борщ, говоришь? Вот это еда! — Гиринис даже усы облизал. Поднялся с колоды, но тут же качнулся назад, словно его толкнули. — Что это за черт меня за зад тянет… — попытался пошутить старик.

— Умные люди в такое время дня тенек ищут, а ты — ни дать ни взять — барышня-дачница, — журит отца Унте, подхватив его одной рукой под мышки и помогая подняться с колоды. — Не хватало еще, чтобы разделся и выставил бы на солнце свое пузо.

— Может, уже отпустишь? Я и сам ходить умею, — Йонас Гиринис беззлобно отталкивает руку сына и, пошатываясь, первым вдоль забора входит во двор. — Лучше расскажи, что нового на полях слыхать?

— Клевер скосили. Телка ногу сломала, так Салюте говорит. Прирезали, а мясо — колхозникам по себестоимости. Решили и мы взять огузок.

— Правильно решили. Будет и у нас свежее мясо. В подвале, на льду, недели две простоит, не меньше. Как раз до приезда гостей.

— Гости без свежего мяса не сидят. Братец как-никак секретарь… В очереди не стоят, не думайте, — говорит Юстина, когда все усаживаются за стол и принимаются за холодный борщ. — Нам самим нужно отдохнуть от сала.

— При сале голодным не будешь, — поправляет дочь Йонас Гиринис. — А Даниелюс хоть и свой, но его надо как гостя принять.

— Вы говорите так, будто он один приезжает, — вставляет Салюте. — А с ним же и Юргита!