Матвей.

Кто теперь на реку пойдет, кому нужно?

Демка.

Я, братцы, однова тонул.

Матвей.

Пьяный?

Демка.

Выпимши.

Матвей.

Выпимши нехорошо: долго на воде проваландаешься; а пьяный – любехонько: ровно бы ключик, так и опустишься да сядешь на донышко пузырики пущать.

Демка (вздрагивает).

Страсть!

Матвей.

Река никого не помилует.

Кузьма.

Что говорить!

Потап.

А меня раз в Волге сом за ногу ухватил.

(Все смеются).

Матвей.

Вот на черта-то наскочил.

Потап.

Сейчас издохнуть! (Демка вздрагивает).

Матвей.

Да ты что трясешься-то, аль с фальшивым пачпортом по белу свету гуляешь?

Демка.

Да так, братец мой, как вздумаю это я, как было утоп-то, так индо лихоманка прохватывает.

Кузьма.

Да где ж ты это?

Демка.

В прокшинском бочаге.

Матвей.

Эк, тебя лешой-то куда занес!

Демка.

Были мы у кума на менинах, в Прокшине. Ну, известно, напились. И так я этого хмелю в свою голову засыпал – себя не помню. Кума прибил (все смеются), тетке Степаниде шаль изорвал… Просто, сейчас умереть, лютей волка сделался. И с чего бы, кажись: окромя настойки, ничего не пили. Кум-то: что ж ты, говорит, мою хлеб-соль ешь, а сам… да как хлясь меня в ухо, хлясь в другое!.. И так мне пьяному-то обидно показалось, кажись бы так вот зубами весь потрох из его выворотил! Вышиб я окно, выскочил на улицу, да бежать. Дело-то в самое в Воздвиженье было. Ночь темная, дождик так и хлещет. Выскочил-то я в одной рубахе, да и бегу ровно очумелый, и не знаю куда бегу, больно уж злость-то меня одолела. А собаки со всего-то Прокшина за мной… Батюшки мои! просто на части рвут.

Кузьма.

Вот оказия-то!

Демка.

Бежал, бежал… раз! Сорвался в овраг, да колесом вертелся, вертелся… бултых!..

Потап.

В самой этот бочаг?

Демка

Да.

Кузьма

Ну, чудо!

Демка.

Помню маленько: рукой это по воде-то бью, а голосу уж этого во мне нет. Ровно бы очувствовался, да и думаю: тону. Как вздумал я это, так ко дну и пошел.

Потап.

Значит, испужался.

Демка.

Мырнул опять на верх-то, ударил рукой-то, должно плыть хотел, – в руку мне ровно бы что-то попало. Весь хмель соскочил! Куст тут был; прут от его мне в руку-то и попал; за куст-то я и уцепился. Тут уж в разум пришел. Вижу, братец: ночь темная, хошь глаз выколи, ветер так и воет. Висел, висел на кусту-то, – слышу: собаки залаяли и огонек показался. И закричал же я, братцы, огонечек-то увидамши!.. Давай теперича тысячу рублев – так не крикнешь. Два года опосля глотка болела. Слышу и там кричат… Народ прибежал с фонарями.

Матвей.

Как же нашли-то?

Демка.

По собакам, собаки означили. Жена за мной выскочила, а за ей и гости, которые побежали. Вытащили меня, привели к куму, опять я этой настойки выпил три стаканчика, согрелся… (Прислушивается). Взаправду, кричат… (Выбегает из шалаша и снова возвращается). Выходи все! (Все выходят). Слышь!

(Все смотрят друг на друга вопросительно; с противоположного берега слышится глухой стон).

Матвей.

Далече!..

Потап.

Окрикни.

Матвей.

Держись!.. Держи-ись!

(Снова слышится стон).

Демка.

Тонет, братцы!

Потап.

Постой (Прислушивается). Да! Чья-то душа Богу понадобилась. Отвязывай лодку. Эка, наша река блажная! Сколько она за лето народу переглотает.