— В войну хотелось хоть бы ночку в постели да в тепле поспать. Хоть бы на деревянной кровати, — вздохнула женщина.

— А вы были на войне? — повернулась к ней девушка в очках.

— В партизанах не была. А натерпелась. Не приведи господь вам такое.

— В партизанах были? — подсела к ней рыжеватая.

— Муж был в отряде. Была и я в лесу. Всем досталось. И в лесу, и в хатах. Всюду — пекло… — женщина смолкла и повернулась к окну.

А за окном вагона проносились пожелтевшие березы, уже вспыхнувшие багрянцем трепетные осинки. Небо прояснилось, обещая назавтра светлый погожий день.

— А где вас застала война? — не утерпел я, чтобы не спросить.

— В Слуцке. Педучилище кончала, — охотно ответила женщина. — Вечером двадцать первого июня были танцы во дворе общежития. Расходились веселые. Некоторые остались стоять с хлопцами. Хоть комендант не разрешал задерживаться. Ругался. Но где ты удержишь? Молодые ведь, — мягко улыбнулась рассказчица. — И вечер был теплый, тихий. В комнате долго смелись. Не могли угомониться. А назавтра по радио объявили — война. В городе поднялась суетня. В нашем училище начали формировать новобранцев. А нам еще оставался последний экзамен — русский язык и литература. Сдавали уже в общежитии. Преподаватели были грустные. Мы — тоже. Сдали экзамены. Получили справки. Дипломы не успели выписать. По распределению я должна была ехать в Гродненскую область. Куда поедешь, если там уже немцы. Пошла с подругой в свою деревню. Только вышли за город. Как загудело в небе. Черные самолеты с крестами налетели. Как воронье. Семнадцать мы насчитали. Начали бомбить станцию, склады. У дороги бомбы рвутся. Земля стонала от взрывов. Мы бежали. Падали, в кустах прятались. Набрались страху. Почувствовали, что такое война.

Ну, добрались домой. Работала с мамой в поле. Лето же на дворе. Работы полно. Отца взяли на фронт. Брат старший служил под Белостоком. И вот однажды мы с мамой пололи лен на огороде. И землянку там выкопали. День теплый, ласточки летают. Вдруг затрещало что-то на Слуцкой дороге. Глядь, немцы на мотоциклах. Хочется посмотреть. какие они, и страшно. Забежали мы в хату и в окно наблюдаем. А они промелькнули. Только в форточку смрадной гарью дохнуло. Начала власть немецкая устанавливаться. Старостой сделали Барковского Рыгора. Хата его стояла на краю деревни. Он, подлюка, выдал немцам пятнадцать наших мужчин, активистов. Похватали их немцы и всех расстреляли… — Женщина достала носовой платок, отвернулась к окну. Помолчала, будто ей трудно было дышать, но потом заговорила снова: — Вернулись домой окруженцы. Прятались в лесу, ночью приходили в деревню. Как-то один наш парень, Петрок, он тоже пробился из окружения, говорит мне: «Анюта, ты слышала, что у нас партизаны есть?» — «Ну. слышала. А видеть их не видела». — «Будешь нам помогать?» — «Кому это вам?» — «Партизанам. Я установил с ними связь. Только никому…» — «Зачем тогда говорил?. Раз не доверяешь». Петрок, высокий, стройный, красивый парень… Согласилась помогать. Стали мы встречаться. А там и поженились. Война войною, а жизнь свое берет…

Студентки переглянулись. Заулыбались. Поезд часто останавливался, чуть ли не у каждого столба, людей в вагоне становилось все меньше. Смеркалось, но свет не включали, купе было окутано зыбким полумраком.

— Жили помалу, работали. Я перебралась в дом Петра. Землю раздали по дворам. И вот однажды утром… Это уже в сорок третьем. Кажется, в июле месяце. Жатва начиналась. Встали мы рано. Где-то вдали послышались выстрелы. Глянули на улицу — немцы с полицаями шныряют. Сидим в избе, как мыши под веником. Потом часов около восьми, аккурат я кормила дочурку, приходят три полицая, двое незнакомые, а третий из соседней деревни. «Где хозяин?» Свекровь моя растерялась, слова не может сказать, вся дрожит, боится за сына. А Петр коней повел в ночное и в любую минуту может появиться — прямо в руки им. «Где хозяин Кореневский Петр?» Я говорю, нет дома, поехал по приказу немцев лес пилить. А поехал свекор и другие мужчины, старики. Постояли полицаи, пошли. Я бегом вокруг села, встретила Петра. Беги, говорю… Он расспросил, что да как, склонился с коня — поцеловал меня и умчался. Прибегаю домой. Снова вваливаются полицейские. Те самые и один новый. «Где ваш хозяин?» Я отвечаю, как и раньше: поехал лес пилить. И в глаза смотрю им смело, нахально. «Кореневский Петр?» — «Он самый. Поехал в обоз…» Несколько раз переспросили. Ушли. Уходя, один зыркнул на меня с такой лютой злостью. Ну, думаю, если кто выдаст, конец мне. Забрали они тогда человек десять и уехали. Свекровь на радостях целует меня: «Спасибо, что не побоялась, сыночка спасла родного». А я себе думаю: тебе он сыночек родной, а мне муж родненький. И в эту ночь сижу у окна не раздеваясь. Слышу, тихонько скрипнула калитка. Пришел Петр. И свекор был уже дома, вечером вернулся из обоза. Собирайтесь, говорит Петр, поедем в лес. Запрягли кобылку, побросали на воз пожитки, я заранее их связала. В лесу темень, как в печной трубе. Петра кто-то встретил, поговорили тихо. Сказали подождать, пока разведают, нет ли у моста засады. Стоим, ждем. Свекровь давай плакать: куда еду, старая, слабая. Пойду двору. Мы ее отговаривать, куда ты пойдешь среди ночи. А она слезла с воза и пошла. Позже дознались: заблудилась и только к утру добрались до деревни. А потом примчались немцы: «Матка, где сын? Партизан! Пиф-паф…» Застрелили старуху на огороде возле погреба. И соседа убили. Тоже старый был, семья в лесу, он один дома. Люди похоронили их. Петр почернел от горя. Я и о своей матери горевала, как там она? Одна в избе.

Ну, Петр в отряд, а нам приказали ехать дальше. Намучилась с дочуркой. А она плачет. И все тут. Грудь не берет, плачет заливается. Полгодика было Верке. Ехали мы два дня. Добрались до деревни Живунь. Месяца два пробыли там. Изредка Петр наезжал. Обстираю его. подремонтирую одежонку. Он мало чего рассказывал. Но однажды говорит: «Ну, с Барковскоим рассчитались. Отправили старосту на тот свет». Другой раз сказал, что подорвали поезд немецкий. Он вез танки на фронт. И немцев много побили… Пошла бы я в отряд, но как там с малым ребенком. Осень, дождь, холод. Сказали партизаны ехать дальше. Ехали ночами, на дороге лужи. Колдобины. Как-то кобылка наша забрела в яму, воз опрокинулся, я с ребенком в воду. Вымокла до нитки. Села под кустом, дрожу, зуб на зуб не попадает. Тогда свекор разостлал на возу все наше барахло, положила я Верку, прикрыла своим телом, и так ночь коротала.

Утром поехали дальше. Дитя подвязала по-цыгански. Грудь ей в рот, она сосет и молчит. Проехали какую-то деревушку. Там была мельница. Догоняют нас две подводы. Один возчик хмурый, молчаливый, а другой такой уж лопотун. Расспросил, кто мы, откуда, куда едем. И все на меня посматривает. Потом подсел к нам на воз. Поехали, говорит, ко мне на квартиру, и так уж уговаривает. Свекор косится на него, и мне неудобно., Иди, говорю, человече на свой воз, не нужна нам твоя квартира. Когда остановились, я украдкой спросила у другого мужчины, что это за прилипало. А тот отвечает: зять, примак, жена намного старше его и детей нет. Тогда я все поняла.

Едем дальше. Помню, приехали в деревню Баяничи, остановились возле одной хаты. Хозяйка вежливо встретила нас. У нее тоже была малышка, как моя Верка. На хозяйкиной девочке была красная шапочка и кружева в два ряда. Дитя, как кукла. Попросилась я на печь. Обсушилась, все высушила. И сама выспалась. Ночь пролетела, как одна минута. Вот вам и тахта, и кушетка. Утром хозяйка сварила пшенной каши. Есть хотелось страшно, но нас много. А каши одна тарелка. Такая была вкусная каша, кажется, сроду ничего вкуснее не ела. Я часто вспоминаю то утро и ту кашу… Задурила я вам голову? — женщина расстегнула зеленую кофту, затолкала под платок прядь седых волос.

— Что вы?! А дальше? — дружно спрашивали студентки..

— Дальше самое страшное. Прожила я почти до весны в этой деревне. Пряла. Вязала, работала у людей за кусок хлеба. Однажды наехало партизан. Набилось и к нам. Постлали соломы на полу, натопили печку. Среди них оказался знакомый. Петра знал. Но они в разных отрядах и давно виделись. Целую ночь я стирала им белье. Стираю и думаю: как там Петечка? Кто ему постирает рубаху? А может, не надо уже, может, и нет его? Стираю и плачу. Водою и слезами отмывала мужские рубахи. Пробыли партизаны два дня и уехали. Зима в том году была не очень холодная, снегу мало. Весна пришла рано. Пронесся слух: идут немцы. Блокада. Кинулись все в лес. И мы тоже. А ветер сырой, пронизывает до костей. Тьма вокруг. В кустах заночевали. Осмотрелись утром — кругом люди. Почти под каждым кустом. Вижу, корова навязана. Женщина, увидев, что я с ребенком, налила кружку молока.