И уж, конечно, как бы ни был виноват перед вышестоящим начальством его гвардеец, брал вину на себя.

Было у него еще одно качество — он все делал лучше, чем его подчиненные. Он первым проходил сложнейшую полосу препятствий или лыжную дистанцию, лучше всех стрелял и метал ножи, красивее всех работал на гимнастических снарядах. Великолепно владел парашютом. Шел на мастера по борьбе самбо. Казалось, он все знал, все умел. Однажды кто-то из солдат, неловко прыгнув, вывихнул руку в плече. И тогда командир взвода уверенно и ловко, словно всю жизнь только этим и занимался, вправил поврежденную руку. А объяснение тому было простое: занимаясь самбо, он с товарищами по секции заодно прошел и курс оказания первой помощи.

— Всем ты хорош, Чайковский, — говорил ему командир роты, — прямо хоть на выставку тебя — образцовый офицер. Теплоты бы тебе побольше, сердечности. Почему ты всегда такой официальный, для тебя улыбку подарить людям труднее, чем с ротным имуществом расстаться, а уж я-то знаю, как ты его бережешь. Хоть солдат не девушка, обними иной раз за плечи, не стесняйся! Не упадет твой авторитет.

Лейтенант молча кивал и… вел себя как раньше.

Да, не один пройдет еще год, пока постигнет Чайковский науку человековедения… Сменятся под его началом роты, батальоны, полки, и, став генералом, будет он разговаривать с солдатами куда проще и сердечнее, чем тогда, когда был командиром взвода, когда не тысячами людей командовал, а двумя десятками.

Придет все это.

Но и потом, и теперь он неизменно чувствовал высокую ответственность за этих людей, их службу, их жизнь и здоровье.

По-прежнему занимались своим делом Зоя и Рута. Рута ничего не сказала подруге о своем разговоре с Ильей. Оба ни словом не упоминали о той беседе, словно и не было ее.

Но ведь была.

И хоть казалось, ничего внешне не изменилось в их отношениях, но так лишь казалось. Чайковский особенно тщательно следил теперь за своими словами и поступками. Он старался быть одинаковым в своем отношении к обеим девушкам, старался не говорить ничего, что могло быть не так истолковано, неверно понято. С другой стороны, он по множеству мелочей, на которые раньше не обращал внимания, мог судить о чувствах, которые Зоя и Рута испытывали к нему, замечал их взгляды, в которых дотоле не видел ничего необычного, а сейчас читал тоску, ревность, скрытую боль. Схватывал тайный смысл ничего вроде бы не значащих фраз.

Все это вызывало ответную реакцию, и Илья начал ловить себя на том, что ему все труднее обходиться без своих друзей-подруг, их постоянного присутствия. Они начали волновать его, как женщины, он стал ревновать, наблюдая, как другие офицеры ухаживают за ними и получают ответные знаки внимания.

«Так не может продолжаться, — говорил он себе, — это нелепо. Я начинаю влюбляться или уже влюбился сразу в двух девушек. Это невероятно!»

Он слышал, что такое бывает по отношению к близнецам. Но Рута и Зоя отнюдь не были близнецами. Да и характеры у них были резко противоположными.

Рута — веселая, непосредственная, но более спокойная и ровная, легче переживающая неудачи. Зоя — озорная, острая на язык, темпераментная, с частыми перепадами настроений. Она могла веселиться, танцевать целый вечер, а то и ночь напролет и вдруг в самом разгаре веселья замолкала, лишь вяло улыбалась, глаза ее становились грустными. Она уносилась мыслями куда-то за тридевять земель.

Неизменно оживленная в компании, она, оставаясь наедине с Ильей, совершенно менялась. Притихала, грустнела, была молчалива. А Илья сам был не очень разговорчив.

В веселых молодых компаниях, как правило, серьезных разговоров не ведется. Все шутят, острят, стараясь перекричать друг друга. Наедине с Ильей Зоя выбирала для разговоров темы серьезные, даже, пожалуй, печальные.

— Ты знаешь, Илья, — говорила она, когда они отдыхали на траве между двумя прыжками, глядя в синее небо, где то и дело расцветали оранжевые, желтые, красные бутоны спортивных парашютов, — задумываюсь иногда, как меняется человек с годами. В пятнадцать лет он один, в двадцать — другой, в пятьдесят уж наверняка — третий.

— В два года он, конечно, иной, чем в девяносто два! — пытался пошутить Илья.

Но Зоя игнорировала шутку, она продолжала развивать свою мысль:

— Иной раз встретишь старую подругу, с которой два года не виделась, и не узнаешь — другой человек.

— Это потому, что не виделись долго, а были бы рядом — и не заметила бы перемены.

— Ты считаешь? — Зоя серьезно обдумывала его слова. — Может быть. А дети? Они же растут на глазах. И все равно родители замечают перемены. Не хотят замечать — для них дети всегда маленькие, — но, что делать, замечают. — Она помолчала. — Интересно, какой у меня будет сын?

— А вдруг у тебя будет дочь? — Илья снова попытался сбить Зою с ее философского настроя.

— Нет, — по-прежнему серьезно сказала она, — у меня будет сын. Я хочу, чтобы он стал такой, как ты. — И после долгой паузы добавила: — Да, о сыне, который стал бы таким, как ты, можно только мечтать. Ну, ладно, полежали и хватит. Пять минут осталось, чего разлегся! — совершенно другим тоном воскликнула она.

И они побежали к сердито фыркавшему пузатенькому самолету. То был единственный случай, когда Зоя хоть как-то, косвенно, выдала свои чувства. Да и то это было понятно лишь человеку, который о ее чувствах знал.