— О’кей. — Откинув голову на спинку дивана, Ворхи прикрыл глаза. — Попробую на равных, но ты напомни мне, о чём шла речь.

— Ты посоветовал мне выступить по ТВ, обратиться к Ч. Ф. с просьбой оставить захваченные дома и пообещать им в таком случае амнистию в случае согласия. Если же они откажутся, подготовиться к любому развитию событий.

— Точно, — Ворхи по-прежнему не открывал глаз. — Но ты кое-что упустил из виду, Фил.

— Что именно? Ради Бога, сядь как следует и посмотри на меня.

Ворхи подчинился. Скрести он сейчас под собой ноги, то был бы живым воплощением толстого Будды.

— Детей, Фил. Тех самых детей. Ты помнишь, что я был единственным из всех восьмерых, который упомянул о детях?

— Ну, предположим. К чему ты клонишь?

— Послушай, Фил, — сказал Ворхи. — Эти ребятишки — наш самый ценный капитал. Они есть во всех домах, и всего их больше дюжины. И теперь я спрошу тебя: о чём первым делом подумает каждая мать в стране, услышав твоё выступление? О захваченных домах? Что ж, будут и такие. О взрослых, которые оказались пленниками? О святом понятии частной собственности? Чёрт побери, Фил, — нет и нет! Она будет думать только лишь об этих детях. — Когда Рэндалл промолчал, Ворхи наклонился вперёд и поднял указательный палец. — Кого ставит в свою рекламу каждый производитель кукурузных хлопьев? Детей. Для кого играют рок-ансамбли? Для детей и подростков. Ради кого каждый отец горбатится всю жизнь на нудной и утомительной работе? Ради детей. О ком ты думал, кого любил больше всего последний двадцать один год? Кэти, твоего ребёнка.

— Хватит. Я не идиот. Что ты предлагаешь?

— Фил, — сказал Ворхи, — я думаю, ты должен раскрутить тему детей на всю катушку. Осени их сенью флага. Заставь людей плакать над ними. Забудь о праве частной собственности. Кого волнует несколько акров земли, куча кирпичей и груда водопроводных труб, принадлежащие богатым? Пусть каждая мать, каждый отец в стране, белые или чёрные, только и думают об этих бедных малышах, которых держат на мушке.

Поёрзав на диване, Рэндалл еле заметно кивнул.

— Как я и говорил, Джой, ты циничный сукин сын.

— Но ведь я говорю дело. Так? Фил, меня ты вокруг пальца не обведёшь. Я ведь знаю, что ты не собираешься поднимать войска и громить Ч. Ф., не поговорив предварительно со страной. Такого ты не допустишь. Это генералу Хильдебранду позволительно вести себя как человеку каменного века по нашим меркам, но все будут тыкать пальцем в тебя. Негры оказали тебе огромную помощь на выборах и, может быть, снова её окажут — если вообще будет это «снова». Так что ты не можешь отдать приказ «Патронов не жалеть!», ввести военно-полевые суды и всё такое. — Замолчав, Ворхи в упор посмотрел на своего друга. — Нет, ты выступишь по телевизору и произнесёшь самую потрясающую речь в своей жизни. И когда ты будешь готов к ней, я скажу лишь — взывай к этим детям. Пусть, чёрт побери, вся страна обольётся слезами.

Помолчав несколько секунд, Рэндалл с сомнением покачал головой.

— Эксплуатировать тему пленённых детей?

— Ага! — Джой ткнул в него пальцем. — Ты сам это сказал. Пленённых. Эти дети — пленники. Так что, чёрт возьми, бесчестного в том, что ты подчеркнёшь этот факт? Я ведь не убеждаю тебя врать. Просто я говорю, что ты должен вести себя, как толковый газетчик. Сделай судьбы детей главной темой своего выступления. Пусть страна увидит и услышит, в каком невыносимом положении оказались эти невинные ребятишки. Господи, да часть из них просто младенцы.

— Что-то не припоминаю, дабы мир сходил с ума из-за таких же детей в Биафре, — сказал Рэндалл. — А ведь там их тысячи умерли от голода.

— Но, — продолжал настаивать Ворхи, — ведь в конце концов именно сморщенные измождённые личики этих детей из Биафры привели к спасательной операции. Мы волновались за них. Весь мир переживал. А ведь эти дети были за тысячи миль от нас. Мы воспринимали их, как сплошную массу, не различая отдельных лиц. И давай не будем закрывать на это глаза — они были чёрными. Теперь же под дулом оружия в своих же домах оказались американские дети. Каждого из них газеты назовут по имени и покажут его изображение. И я считаю, что это окажет куда более эмоциональное воздействие, чем Биафра.

Рэндалл продолжал смотреть на своего друга.

— Ты убедил меня, Джой. Как всегда.

— Но тебе не нравится, как я всё это изложил, не так ли? Ладно, можешь облекать мою мысль в любые слова, как сочтёшь нужным. Только не забудь про детей. Точка.

— Есть что-нибудь ещё? — с хрипотцой в голосе сказал Рэндалл. Он мучительно нуждался хоть в нескольких часах сна.

— Нет, если не считать, что меня беспокоят те пятеро молодых ребят-негров, которые участвовали во встрече. Представь себе, что кто-то из них намекнёт о происходивших тут событиях. Можешь тут же ставить на себе крест.

— Перед их появлением Кэти взяла слово с каждого из них, — сказал Рэндалл. — И убеждена, что они не станут болтать.

— И всё же, если слухи просочатся, тебе придётся послать воздушный поцелуй тому влиянию, которым ты ещё пользуешься у консерваторов. Стоит тебе только призвать страну к спокойствию и сдержанности, как многие заорут «любимчик ниггеров» и схватятся за оружие… А что, если я позвоню Кэти и попрошу её ещё раз переговорить со своими друзьями?

— Хорошая идея, — согласился Рэндалл. — Я думаю, у тебя это лучше получится. К твоим словам она отнесётся с большим вниманием, чем ко мне… Это всё?