Он взял чашку кофе и, выйдя из-за колонны, остановился. Все столики были заняты. Сорокин увидел его и замолчал. Надя тоже смотрела на него настороженно. А он так и стоял с чашкой в руке, и не пригласить его к своему столику было бы просто невежливо. Его пригласили.

Он поставил чашку на мраморную круглую плиту и сказал что-то о погоде в Москве.

— А нам еще долго лететь? — спросила Надя, поддержав пустой разговор.

Он ответил, что почти шесть часов.

— И без посадки? — быстро спросил Сорокин и обернулся к жене: — Вот видишь, целых шесть часов без посадки.

— Он плохо переносит полет, — неохотно сказала Надя.

Перемешивая в чашке кофе, Егоров усмехнулся:

— Когда-то переносил отлично.

— Годы не те, — защищая мужа, ответила Надя.

— Да и сердце пошаливает, — слабо улыбнулся Сорокин. Лицо у него в самом деле было бледное, потное, нездоровое, а улыбка — как у страдальца. — Ну, идем? — страдальчески спросил он жену. Очевидно, это было продолжение их разговора.

— А зачем нужна я? Сходи сам и выясни. — Надя явно не хотела оставлять сына вдвоем с Егоровым.

Но и у Сорокина были причины не оставлять жену за этим круглым мраморным столиком.

— Нет, идем вместе, — сказал он настойчиво.

— Ну, хорошо, если тебе так хочется.

Перед тем как уйти, она поправила воротник Алешиной белой рубашки. Сын застенчиво и грубовато — по-взрослому — отвел ее руку. И Егоров подумал, что вот он, отец, первый раз остается наедине со своим сыном, а тот уже давно не мальчишка.

— Знаете, — сказал юноша, когда мать и отец вышли из зала, — папа не хочет дальше лететь. Ему в самолете плохо.

«Еще бы! В моем самолете! — подумал Егоров. — И папа пытается улизнуть». Но вслух он ответил другое:

— Пожалуй, они опоздали. Через полчаса вылетаем. Не успеют снять ваш багаж. Куда они пошли?

— К дежурному. Но мама не хочет поездом, говорит, жаль времени.

— Да, время летит. — С грустью Егоров добавил: — Только встретились — и расстаемся.

Алеша посмотрел на него пристально; может быть, начинал понимать, что человек этот имеет какое-то близкое отношение к матери и отчиму, а не просто их старый знакомый.

— А ты помнишь, — спросил отец, — я приходил к вам лет десять назад? Ты учился тогда в первом классе. Помнишь? Ты еще показал мне фотографию своего отца. Там он снят около самолета, на фронте.

— Нет, вас я не помню. А фотографию храню. — Хмурясь, юноша провел пальцем по гладкому холодному мрамору. — Послушайте, вы обещали ответить мне. Вы знали моего отца?

— Нет.

— А откуда вам известно о его гибели?

— Кто-то рассказывал. Очень давно.

Сын, подняв глаза, усмехнулся:

— Вот так всегда.

— Как? — не понял Егоров.

— Где-то и кто-то рассказывал. Очень давно. А я должен им верить на слово. Но никто, кроме мамы, его не видел. Правда, она говорит, он был богатырь и герой. Рост — во! Выше вас. Не верите? А вы спросите у моей мамы. — Алеша смотрел на него с откровенной усмешкой.

Похоже, сын в самом деле начинал мыслить по-взрослому. И, кажется, не верил более в сказку о богатыре-отце, которую ему придумала мать.

Подумав так, Егоров сказал тихо:

— Послушай, парень... А если твой отец не погиб? Если жив?

— Жив? — На миг Алеша вспыхнул надеждой, как-то засветился весь. И сквозь усмешку вновь прорезался тот доверчивый, грустный мальчик, который когда-то протянул отцу старую фотографию с обломанным уголком. — Жив? Нет... — Надежда в глазах угасала. — Если он жив, где же он?

— Просто мне так подумалось.

— Он бы ко мне пришел.

— Да, ты прав.

— Но иногда мне тоже кажется, что он жив.

— Почему?

— Сам не знаю. Может быть, потому, что никто не может мне рассказать, где и как он погиб.

— И все-таки его нет, — ответил отец устало.

А сын, помолчав, сказал вдруг с холодноватой улыбкой:

— Да и был ли он? Был ли мой героический папа?

И отца поразили не слова эти, а эта улыбка: давно ему знакомая, холодноватая, скользящая сорокинская улыбка. И отцу уже не казалось, что сын так похож на него, он даже почувствовал к нему неприязнь и вместе с тем острую боль за него.

— Ну, юноша, мне пора, — с усилием сказал он, боясь, что больше не выдержит. — В самолете увидимся.