– Я все отдам, – просипела Муранец.

– Мне «все» не надо. Сейчас ты быстро разъяснишь, что за историю устроила с мальчишкой-практикантом, Женей Невским.

Рассказ Муранец был краток и честен.

У Альбины сжалось сердце. Будь у нее сейчас настоящий нож…

– Запомни этот день, – зловеще шепнула она перепуганной медсестре и устремилась вниз по ступенькам.

В тот день Альбина была тиха и задумчива.

– Моисей Аронович!

– Да, прекрасное создание, я весь – одно большое ухо, – старик, как мог, уже битый час пытался поднять настроение ученицы.

– «Во многом знании – многие печали», кто из пророков это сказал?

– Детка! Я же простой ремесленник, а не чтец-толкователь Великой книги, хоть дважды в день и прохожу мимо синагоги.

Альбина вздохнула.

– И что, это так важно?

– Да нет, просто как-то на ум пришло, – девушка рассеянно стирала резинкой карандашные пометки на лекалах.

– М-да, чтоб жили так твои враги. – Наппельбаум подошел к ней и по-отечески погладил по плечу. – Но нужно собраться. Сегодня Олег привезет работу, и нам придется задержаться.

В паре с Моисеем Ароновичем Альбина до девяти вечера кроила привезенные Олегом отрезы. Старый мастер был разговорчив и весел.

По окончании аврала Олег, отказавшись от помощи закройщиков, ловко сложил готовые детали в свою большую сумку, протянул Наппельбауму конверт – «Как обычно, уважаемый!» – и, подмигнув Альбине, ушел.

– Мы славно потрудились, пора передохнуть, – сказал мастер и, вынув из конверта сторублевую купюру, передал ее помощнице. – Ученические двадцать пять процентов, твердый тариф со времен моей туманной юности, что «вяло ковыляла по пыльным швальням Львова», – пропел Наппельбаум. – Держите, Альбина, это ваше…

Двадцать восьмой трамвай не торопился. В густых сумерках, после внезапно окончившегося ритмичного напряжения последних часов, Альбина чувствовала себя потерянной и одинокой. Мысли перескакивали с одного на другое, но преобладало общее состояние душевного томления.

– Альбина, – она и не заметила, как к остановке подъехал «жигуленок» Олега. Это была красная «тройка», из приоткрытой передней дверцы которой негромко лилась песенка Пиаф «Non, rien de rien», – вы извините, может быть, я назойлив?

Альбина, шагнувшая было в сторону машины, остановилась, вопросительно посмотрела на загорелого красавца.

– Могу довезти до дома или, если решитесь, давайте махнем на залив.

«Решительность, решение, поступки…» – под этими знаковыми определениями она прожила последние три недели. Еще стоя на тротуаре, она знала, чем закончится эта встреча. Готовность Альбины изменить свою жизнь одержала верх над доводами разума.

– Поехали на залив, но мне сначала необходимо позвонить.

– Да вот же, телефонная будка у вас за спиной, – Олег рассмеялся.

– Алло, папа?

– Да.

– Ложись, не жди меня. Хорошо?

Тревога и нехорошие предчувствия Наташи по поводу приезда в Ленинград ее родителей оправдались. Забуга-отец дал таки «прощальную гастроль».

Дом свадебных торжеств имел два зала, где одновременно проходили мероприятия указанного плана. В одном зале праздновали день бракосочетания Иволгины–Забуги, в другом отдавали замуж за газовщика-югослава какую-то гатчинскую девицу.

Выйдя на улицу освежиться и услышав звуки неродной речи, Забуга-отец для начала вполне миролюбиво попросил у соседей огоньку. Слово за слово, и, уже переходя на повышенный тон, дальневосточный отец счел своим долгом подвергнуть суровой критике ревизионистскую политику маршала Тито. Не найдя в этом важном политическом вопросе понимания, он в довольно грубой форме попрекнул жениха и его родню, а также все народы братской Югославии в потребительском подходе к СССР вообще, и к его природным богатствам в частности.

Схватив незадачливого гатчинского коллегу-тестя за грудки, он бросал ему в лицо суровые обвинения вперемежку с матерными словами. Браты-хорваты, свято чтившие честь национального оружия, разумно решив, что противник «первым начал», парой не совсем корректных ударов в низ забугского живота отбили у агрессора своего нового родственника.

Профбогиня Соколова, предводительствовавшая на свадьбе комсомольско-молодежным звеном и по этому случаю выпившая довольно много спиртного, скорее по инерции, свойственной любому коллективному организатору, нежели по объективной необходимости, ввела в гущу боя смешанный отряд института им. Лесгафта с истошным воплем: «Наших бьют!» Победа профессионалов над любителями была бесспорной.