Шрифт:
Коптилин открыл глаза и, как бывает всегда после короткого и тяжелого сна, сразу не мог сообразить, где он. Он рванулся, намереваясь встать, и лодка чуть не перевернулась. Стараясь удержаться, он выбросил руки вперед. Руки попали в леденящую воду, и тогда Коптилин проснулся окончательно.
Он сидел в лодке, неудобно подложив под себя ноги. Его бил озноб.
За бортом было чернильное море. Луна угадывалась за облаками. Маяк горел ровно и близко.
«Когда это кончится? Нельзя до бесконечности обманывать самого себя: еще десять гребков, еще досчитаю до сотни. Всему есть предел».
Утром, когда можно было различить, где вода, а где небо, Коптилин увидел, что пройдена лишь половина пути.
Берег был совсем рядом — отличный пологий берег. Хорошему гребцу на час работы.
«Ну!» — говорил он себе, но доска выскальзывала из рук.
Он отложил доску. Лодку медленно кружило на месте.
Коптилин лег на спину и удивился, что абсолютно не чувствует ног, будто их и не было. Пальцы застыли в том же положении, словно еще держали доску. Он кусал пальцы, оставляя на коже глубокие следы зубов, но не испытывал боли.
«Все, — спокойно подумал Коптилин. — Это конец».
«Врешь! Врешь!»
Он встал на колени, упал грудью на борт, захватил доску обеими руками и стал грести.
— Врешь! — бормотал он и греб, вкладывая в гребки всю силу и всю ярость.
Лодка почти не двигалась.
Иногда он терял контроль над собой, и тогда наступало безмятежное, блаженное состояние: никуда не надо плыть, не надо держать доску непослушными, чужими пальцами, не надо вглядываться слезящимися глазами в такой близкий и такой далекий берег.
Когда он приходил в себя, первое, что он видел, — воду. Он поднимал голову — берег, еще выше — небо, облачное небо.
Он знал, как трудно при такой низкой облачности искать его.
Но он знал и другое — никто не решится сказать: «Все!» Даже тогда, когда пройдут все мыслимые и немыслимые сроки человеческих возможностей.
А они прошли.
Неярко загорелся маяк. Свет маяка креп, густел, и, когда вокруг стало темно, маяк горел огненно-красно.
Коптилин все чаще и чаще терял сознание, но и тогда перед глазами был маяк. Ничего другого не существовало. Из всего мира был только маяк. Вот этот. Красный, нахальный, выжидающий, желанный...
А руки продолжали делать свою работу. Доску он давно выпустил. «Еще!» — бормотал он и делал гребок.
Потом он заметил, что только бормочет, а руки не загребают — они были просто опущены в воду. Коптилин вытащил руки из воды и протер ими лицо. Холод освежил его.
Он стоял на коленях, грудью навалившись на борт. Ему очень хотелось опрокинуться на спину, вытянуть до хруста ноги и лежать. Лежать и лежать.
Маяк светил сверху. «Значит, берег рядом. Все еще рядом...» И он опять греб, греб, греб...
Руки наткнулись на что-то твердое, и лодка остановилась. Он ощупал ровную слизистую поверхность. Лодка сидела на камне.
Коптилин не знал, берег ли это или большой подводный камень, каких много на пути к берегу. Теперь ему было все равно.
Он всем телом лег на борт — лодка даже не качнулась — и осторожно стал переваливаться, пока ноги не коснулись камня. Он оттолкнул лодку, и она мягко сдвинулась и поплыла, а Коптилин не удержался и упал, больно ударившись лицом.
«Как глупо... Ведь уже все... Берег...»
Он встал на четвереньки, потом тяжело присел на корточки. Когда он поднялся, то дрожал от напряжения.
Он шел по щиколотку в воде, и его шатало, как пьяного. На берегу Коптилин снова упал.
Он полз по-пластунски, упираясь локтями в острые камни, подтягивая за собой ноги. Он упрямо полз вверх, и каждый сантиметр казался поражением и победой.
У подножия маяка Коптилин долго отдыхал. Он дышал шумно и быстро, а легкие никак не могли набрать воздуха.
Он ухватился руками за кладку, цепляясь ногтями, а тело тянуло вниз. Наверху полыхал огонь, а у него не было сил подняться.
Он прижался грудью к отполированной ветрами и водой башенке маяка. Ему мерещилось солнце.
Коптилин спал и заставлял, приказывал себе не спать. Он открывал глаза, но и здесь было солнце.
А из-за горизонта действительно всходило солнце. Первое за эти дни. Солнце пробивало туман. Оно росло, занимая все небо, и когда заняло его полностью, с ревом пошло на него, на Коптилина, и он узнал в солнце самолет. По гулу Коптилин понял, что самолет возвращается.