Я повернулся к ней, понимая, что лицо мое выглядит смущенным от обуревавших меня чувств.

— Меня зовут Эдвард Бонд, — упрямо сказал я.

Она вздохнула.

— Ты еще вернешься. Обязательно вернешься. Когда ты очутишься в знакомой обстановке, начнешь жить в Мире Тьмы, двери твоего рассудка окончательно распахнутся. Кстати, сегодня ночью — Шабаш. — Коралловые губы изогнулись в гордой усмешке, и мне стало страшно. — Я долго искала тебя, Ганелон, и за все то время, что я провела на Земле, в Мире Тьмы ни разу не устраивали Шабаша Тот, кто дремлет в Кэр Ллуре, пробуждается. Он голоден, он требует жертвоприношения. — Пурпурные глаза прищурились, пронзили меня взглядом. — Ты помнишь Кэр Ллур, Ганелон?

Знакомые чувства отвращения и ужаса охватили меня при звуках этого страшного имени.

Ллур… Ллур! Тьма и что-то бесформенное, шевелящееся за Золотым Окном! Нечто, не имеющее отношения к людям, которым свойственно радоваться маленьким прелестям жизни: земле, воде, солнцу. Нечто, отрицающее самое существование человека. И все же, несмотря на отвращение, которое я испытывал к Ллуру, он был мне близок!

Я знал, я вспомнил…

— Я ничего не помню, — сказал я Медее.

Именно в эту минуту я решил впредь проявлять осторожность? Я никому не мог доверять, менее всего — самому себе. Пока я не пойму, кто мне грозит и в чем заключается опасность, я должен молчать. Молчание — тоже оружие, а другого у меня не было.

Ллур! Мысль об этом… существе… укрепила меня в принятом решении. В загадочном прошлом Ганелона между ним и Ллуром существовала страшная связь. Я знал, что магистры Шабаша пытаются столкнуть меня в пропасть, в которой я стану един с Ллуром, и я чувствовал, что даже Ганелон этого боялся. Мне придется притвориться полным невеждой, пока я не разберусь, что к чему.

Я покачал головой и повторил:

— Я ничего не помню.

— Даже Медею? — прошептала она и наклонилась ко мне.

Колдовскими чарами обладала эта женщина. Словно не в первый раз руки Ганелона утонули в складках алого платья, гладили бархатную кожу. Но губы, ответившие на страстный поцелуй, были губами Эдварда Бонда.

Даже Медею?…

Эдвард Бонд, Ганелон, какая разница? В эту минуту — никакой.

Но ласки ведьмы в алом показались Эдварду Бонду… мне… странными, чуждыми. Я держал в объятиях ее податливое тело, а надо мной веяло чем-то невиданным, неизведанным. Мне почудилось, что она сдерживает себя, борется с демоном, который живет в ней и пытается вырваться на свободу.

— Ганелон! — Дрожа всем телом, Медея уперлась мне в грудь ладонями и оттолкнула от себя. — Достаточно! — прошептала она. — Ты все знаешь!

— О чем ты говоришь, Медея?

Она испытующе посмотрела на меня, и внезапно в ее пурпурных глазах появился неописуемый страх.

— Ты забыл! — вскричала она. — Ты забыл меня, Медею, забыл, кто я такая!

В покоях, отведенных Ганелону, я ждал того часа, когда мне придется отправиться на Шабаш, и в ожидании ходил взад и вперед. Ноги Ганелона мерили комнату шагами Ганелона, но человек, который ходил по комнате, был Эдвардом Бондом. С удивлением подумал я о том, что воспоминания другого человека переменили меня… нет, Ганелона.

Да, теперь я уже никогда не смогу быть твердо уверен в том, кто я такой. Я ненавидел Ганелона и не доверял ему. Но я помнил, с какой легкостью я превратился в Ганелона, презирающего своего двойника — Эдварда Бонда.

И тем не менее я не мог обойтись без памяти Ганелона, от которой, быть может, зависела жизнь и его самого, и Эдварда Бонда. Мне необходимо было многое узнать, а затем тщательно скрыть свои знания. Медея и Эдейрн ничего мне не скажут. Матолч скажет все, о чем я ни спрошу, и обязательно солжет.

Я боялся ехать с ними на Шабаш, который, как я думал, будет посвящен Ллуру. Странной и ужасной была связь между мной и Ллуром. На Шабаше кого-то принесут в жертву.

Откуда мне знать — вдруг это я обречен на заклание, и меня положат на алтарь перед… Золотым Окном?

На бесконечно долгую долю секунды странные обрывки воспоминаний промелькнули в моем мозгу. Я почувствовал смертельный страх, ужас, отвращение и одновременно непреодолимую тягу к…

Осмелюсь ли я пойти на Шабаш?

Не идти я тоже не мог. То, что я вспомнил и решил держать в тайне, было моим единственным — пусть слабым — оружием, обеспечивающим мне относительную безопасность. Я должен идти. Даже в том случае, если меня ждет алтарь.

Мир Тьмы населяли лесные жители. Преступники, за которыми охотились солдаты. Плен означал рабство: я хорошо помнил ужас, застывший в глазах живых мертвецов — слуг Медеи. Я, Эдвард Бонд, сочувствовал им, стремился сделать все возможное, чтобы спасти их от Шабаша. Ведь я жил с ними в лесу более полутора лет, организовывал сопротивление, боролся с темными силами. Я, Ганелон, знал, что на Земле Эдвард Бонд беснуется в беспомощной ярости, вспоминая о друзьях, которых он поневоле отдал в руки злых колдунов и черных магов, бросил на произвол судьбы.