Шрифт:
Услышав это, я испытал непонятную досаду. Это было ударом для меня, хотя я и не мог разобрать, откуда пришло это ощущение потери, охватившее меня, когда я узнал о суеверной жертве Анагака. Оно проникло в меня помимо моей воли, и я не знал, как его объяснить. Затем я лег спать и заснул тяжело, как камень.
Среди ночи я проснулся в необыкновенной тишине. Фитиль в чугунной плошке, поставленной у изголовья Анагака, тускло вспыхивал и плевался угасающими искрами. В плошке кончался тюлений жир. И я понял — меня угнетало то, что я не мог вспомнить слов, прочтенных в книге.
Я приподнялся и стал припоминать строку за строкой. Нет. Всего я не мог вспомнить. А это казалось необходимо, совершенно необходимо. В них как будто был какой-то ключ к знанию, без которого я не мог понять океана. И то, что я вспомнил из английской книги, почти само собой перекладывалось у меня на русский язык.
В своих записках, однако, я не упомянул об этом эпизоде. Вероятно, он показался мне маловажным. Но теперь, прочтя эту книгу от начала до конца, я не могу найти для нее лучшего заключения, чем эти забытые стихи из сожженной книги. И по этим строкам, старомодным и суровым, я прочитываю историю своего путешествия.
Послушайте повесть о котиках и о бурных белых морях, О тайных охотах, о дальних портах, о старинных морях, И о том, как умер Томас Холл, и о той кровавой войне, О которой я записал рассказ в далекой теплой стране (В Японии), где гейши живут, и кумирни тонут в цветах, И матросы спирт глушат и орут в горящих огнем домах, И ветер опасных плаваний доносит шум морской В часы, когда в спящей гавани полощется прибой. В харчевне старого Циско-Джо я этот рассказ записал — О скрытых боях возле скрытых скал, Когда «Зунд» в тумане «Штральзунда» гнал, О тумане, в котором Рюбен Пейн На черный дек упал. Говорят, Сибирь — золотое дно и надо быть только смелым, Говорят, песец там дешевле зайца, а соболь ручной, как собака, Говорят, сибирские инородцы дрожат перед каждым белым, Говорят, там лихо хлещут водку и надо быть только смелым Но сибирский закон, говорят, суров (о, горе тебе, зверолов!) — Пули и пушки ждут хищников у русских берегов, Горе тем, кто бьет белых песцов, кто стреляет морских бобров, — Заковав в кандалы, сведут их в острог, а шхуны идут с торгов. И песец — это много вина и еды, это верно, как банковский чек, А соболий хвост светит ярче звезд для моих Мэд, Мэрьон и Мэг, И с тех пор, как белые женщины носят мех и подарков ждут, Корабли идут по морским волнам и люди зверя бьют. Послушай рассказ о котиках и о том, кто бежал в туман (А ты покамест, кабатчик Джо, налей мне еще стакан!). Говорят, весной самки котиков плывут к холодной земле, Впереди их идут большие самцы и победно ревут во мгле, И как только первый сентябрьский свет дохнет из темных морей, Большие самцы уходят назад, и никто не найдет их путей. И снова чисты и снова пусты мели и устья рек, Да сполохи пляшут, из темноты светясь в бездомный снег. И дух морей, направляющий рыб по путям ледовитых глыб, Слышит жалобный крик полярной лисы да пурги протяжный всхлип. …Парусник «Зунд» взял норд-норд-ост, пройдя камчатский маяк, И в рубке его был звездный флаг, а над гротом был русский флаг. Он был похож на русский фрегат, и грозно скользил в туман, И грузные бревна к борту привязал, как пушки, его капитан. (О, как был хитер его капитан, но черт был хитрей его, Но черт, друзья, был хитрей его, умней и хитрей его!)(Отсюда в моей памяти прекращается ровное течение баллады. В этом месте неизвестный автор английского текста рассказывает о Рюбен Пейне, старом океанском капитане, и о его судне «Зунд». Я припоминаю описание какого-то странного парусника — его мачты выкрашены в белый цвет, над гротом поднят русский военный флаг, к бортам привязаны черные бревна. «А в тумане бревна похожи на пушки! Бревна в тумане похожи на пушки. Знайте это, друзья!» Автор повторяет эти слова, жует их, наслаждается ими.
Плоско зарываясь носом в воду, парусник входит в широкий залив, защищенный остроконечной горой. Впереди открывается неправдоподобная перспектива далекой океанской гавани, с коническими курящимися горами, стадами китов у мыса. Так больше не рисуют чужие страны, но такими они были на гравюрах начала прошлого века.
Из воды торчат обточенные рифы и сглаженные волной каменные площадки, на которых с овечьим блеянием ползают матки котиков.
«Подождите, — говорит автор английской баллады, немного насмехаясь над своим положением пророка по обязанности, — попробуйте угадать, что будет дальше. Чем объяснить русский флаг, поднятый на „Зунде“? Для чего ему, белые мачты и бревна, торчащие с бортов (а бревна в тумане похожи на пушки — не забудьте это!)? Попробуем угадать, кого он встретит в заливе. Для этого мы, пока „Зунд“ огибает рифы, взберемся на вершину остроконечной горы и посмотрим вниз».
Возле котикового лежбища стоит другой парусник. На корме мы видим надпись «Штральзунд».
Матросы со «Штральзунда» ходят по берегу. Они бьют котиков тяжелыми дубинами, веселясь как убийцы. Автор с суровым и угрюмым мастерством описывает лежбище котиков. Их шерсть коричневая с проседью. У них длинные уши и сивые усы.
Я не видел битвы старых океанских парусников. Неисправимые аварии много лет назад вывели их из строя. Они были проданы разным речным компаниям — старьевщикам портов — и потом были отданы на слом и сгнили в глухих затонах. Они исчезли в морях так давно, что бойкие грузовые пароходы, сменившие их, успели превратиться в продырявленных, страдающих одышкой стариков с котлами, готовыми взорваться каждую минуту. Но места и моря, где шли корабли с просмоленными парусами и на фут наполненными водой трюмами, остались такими же, как во времена подвигов и обманов парусного флота.
Капитан «Штральзунда» стоит на спардеке в розовых, как заря, подтяжках. Его зовут Томас Холл. Я ясно представляю себе, как лицо его наливается кровью, он прыгает на коротких ногах, машет рукой: «Свистать всех наверх! В залив вошел русский фрегат». И эти слова, взятые из морского романа, не кажутся мне выдумкой. Так правдивы застланные туманом скалы, где всегда слышно кряканье топорков и гаг.
Матросы кидаются к лодкам, бросив шкуры убитых котиков на берегу, и «Штральзунд» подымает паруса.
Впереди мокрый туман. «Штральзунд» выскользнул из залива, ожидая залпа батарей фрегата.)
Пяти кабельтовых они не прошли, не слыша выстрелов вслед, Когда шкипер хлопнул по лбу рукой и свистнул себе в ответ. «Обман за обманом! — воскликнул он. — Да не будь я Томас Холл — Здесь у вора шкуры вор украл и вора вор провел. Куда девались мои глаза, когда я дал ход назад? И будь я повешен, если тот корабль был русский фрегат! Во имя всех шхун Ванкувера и всех твоих шлюпок, Мэйн! — Все это проделал не кто иной, как старый Рюбен Пейн. Он чинил и белил свой треклятый бот (пусть дьявол его возьмет!), Но я узнал декгауз его судна, и он от меня не уйдет».