«Сообщаю вам, господин начальник сектора, что мною предпринята с августа сего года мера, последствия которой, я чаю, должны быть благодетельными — ввиду того что кионсанские базары представляют собой источники заразы неблагомыслия и преступности, мною были в числе секретных агентов расставлены в местах особого скопления корейцы-скорописцы, ведшие учет всем разговорам рынка, каковые записи в количестве шестисот двадцати пяти листов вам препровождаю, с буквальным пословным их переводом.

Лист первый.

День сегодня холодный — одежды больше надевай… Эта вещь цена сколько?… Двадцать кеш… Пожалуйста, купи мне этот шар… Все вещи цена дорогая — купить достать возможно нет… Я иду после дом хорошенько посмотри… Сорок кеш… Это у тебя чеснок плохой… У вас, госпожа, капусту и репу и чеснок земля родит, а у нас на севере картофель и гречиху родит… В жестянку хорошей водки налей согрей… Почем продаешь бобы?.. Как будешь покупать — оптом ли, по мерке или поштучно?.. Поштучно… Господина городового позови, твои весы с обвесом… Мне господин городовой не указ… Его в телеге везти, на железную цепь посадить, господин городовой!.. Ты зачем кричал?.. Я не кричал… Ты зачем кричал?.. Я не кричал… Ты зачем кричал?.. Эй, люди, дай кто-нибудь тряпку!.. Сорок кеш… Почем продаешь бобы?.. Как будешь покупать? Оптом или поштучно?.. Поштучно… Сорок кеш… Это у тебя чеснок плохой…»

Однако все сводки, донесения и предприятия капитана Момосе не обращали на себя никакого внимания господ начальства. Капитан Момосе чувствовал себя совершенно больным. «В чем же тайна служебных успехов?» — судорожно задумывался он и не мог догадаться.

— Вы звонили, господин капитан?

— Перепечатай эти бумаги и подшей к папке.

Дело о возмутительной пропаганде в доме корейца Хан, во время новогодних игр в Почту поэтов прочитавшего стихи, могущие ниспровергнуть государственный строй:

Прогуливаясь по незнакомому городу, Аратоки не заглядывал на окраину. Он два раза прошелся по главной улице. Потом заглянул в кафе. Выпил слабого красного вина с мухой на этикетке. Опять прошелся по улице и вернулся к себе в гостиницу. По предписанию он должен был явиться к своему начальнику ровно в 16 часов на аэродром. Оставалось еще четыре часа.

Аратоки скучал. В городе никто не знал его. Японцев было много: все зажиточные купцы, агенты фирм и военные. Здесь Аратоки мог бы занять первое положение повсюду. Офицер… Летчик… Из столицы…

Даже хозяин гостиницы, прочтя в книге приезжих: «Место прибытия — город Токио», не знал, как лучше принять его. Он говорил с Аратоки, прибавляя к каждой фразе: «по моему глупому разумению» и «я глупо думаю, что так».

— А кто тут есть наиболее почтенный из жителей города? — спрашивал Аратоки.

— Я так глупо думаю: здесь только два стоящих дома и еще есть Сен Ок Хион, владелец завода, — ремонт судов. Кореец, но в доме, сударь, бывают старшие офицеры гарнизона. Сен Аги, дочка, в прошлом месяце вернулась из Нагасаки. Высший женский колледж.

— Красивая ли, хозяин-сан?

— Лилия, летчик-сударь!

— Как же с ними познакомиться?

— Я глупо думаю, что нанести визит господину Сен, сударь.

Так и поступил Аратоки.

Господин Сен Ок Хион жил в двухэтажном особняке.

Аратоки был принят в первом от вестибюля зале. Здесь не было никакой мебели — были подушки и валики для гостей, разбросанные по полу. В углу сосновый красный столик в четверть метра высотой. Иллюстрированные журналы. Здесь был деловой приемный зал. Личные гости семьи господина Сена проходили обычно в гостиные, расположенные в глубине дома.

За тонкими планочными стенками начались движение и беготня. Стенка раздвинулась. Вышел низкорослый кореец в белой шелковой кофте, в вышитых шароварах. В левой руке он держал визитную карточку Аратоки.

Он сказал очень сладко, управляя голосом ровно настолько, чтобы не кричать на японского офицера:

— Извините, скажите господину генералу, что я каждый месяц даю пожертвования «Любвеобильному обществу». За эту неделю я дал четыреста иен жертвам землетрясения, военным вдовам и Дому моряков. Ко мне каждый день присылают младших офицеров.

— Я явился к вам без всяких распоряжений, господин Сен.

— Извините, я думаю так, что распоряжаться мною не может никто, кроме императорской власти.