– Да.

– Чего ты добиваешься?

– Правды, мэм.

– Хм.. На пакете не было твоих отпечатков.

– Я эмм.. не трогала его руками. Это просто.

– Ты употребляешь?

– Наркотики? Нет.

– Я не могу понять закономерность твоих действий. Кажется, все логично, но если подумать..

– Мы были в ссоре, я просто отомстила.. Не думала, что все так далеко зайдет. Героин мой, я подложила его Гарри Стэнфилду.

– Я бы хотела, чтобы ты врала. Но и при этом ты нарушаешь закон.

– Я знаю, шериф.

– Тебе нужно время, чтобы сказать родителям или адвокату? Я пойду тебе навстречу, Луиза.

Качаю головой.

– Нет. Мне не нужен адвокат.

На кой черт мне адвокат, если я созналась во всем? Это не имеет смысла.

Шериф вызывает патрульных, которые отводят меня в камеру, слава Богу, я там одна, не выдержала бы всех этих лиц, возможных насмешек. Я остаюсь в неведении о том, что со мной будет, до следующего допроса. Времени я не знаю, потому что мои вещи у меня отобрали на досмотре. Примерно через два часа состоялся еще один допрос, я рассказала все то же самое. Меня отвели на экспертизу, где я сдала анализы на наличие запрещенных препаратов в крови. Если бы они что-то нашли, это прибавило бы мне проблем.

Холодные стены, старая кровать, холодный неудобный матрас. Спасибо за одеяло. Я не хочу здесь быть. Молюсь лишь о том, что по итогу меня просто оштрафуют или отправят на исправительные работы. Если все тюремные камеры такие, смогу ли я выжить в одной из них? Думаю о том, что меня могут снова отправить в «реабилитационный центр», я не выдержу, клянусь, что убью себя, если снова окажусь там.

У меня было много времени для сна, но я не спала, вместо этого я постоянно думала о том, почему оказалась в этом месте, почему вообще со мной все это происходит. Все свелось к одному. Николас. Это тоже моя вина. Я оказалась слишком доверчивой и слишком слабой, чтобы противостоять хотя бы самой себе, своим желаниям. Я думаю, что могла бы все это закончить, сделав лишь одну вещь – рассказав полиции все о Николасе Янге. Как он обманул меня, как я неспроста оказалась в автомастерской и меня чуть не изнасиловали, как Ник управлял мною с помощью дурацких СМС, как он нашел мою старую фотографию с вечеринки пятилетней давности и превратил ее в огромный плакат, как он пробрался ко мне под кожу, затем в сердце, которое попытался выдернуть из моей груди. Не получилось. Но оно все еще кровоточит. Я чувствую это даже сейчас. Еще сильнее, когда начинаю думать об этом дерьме. И постоянная мысль в голове: «Он не мог так поступить» заставляет меня желать рвать волосы на своей голове. Я взаперти. Не только в прямом, но и в переносном смысле. Если я сдам его полиции, то буду ненавидеть себя до конца своих дней, а это еще хуже, чем ненавидеть его. Я просто пройду через это, как делала раньше, а затем вернусь к своей идиотской жизни и буду пытаться ее восстановить. Собирать себя по кусочкам, на которые меня возможно раскидает.

Утром мне приносят еду неизвестного содержания, я даже не притрагиваюсь к ней, затем меня снова вызывают в комнату для допроса, но это не допрос. Аделаида ждет меня, опершись на бетонную крашеную в зеленый, стену. Я не просила адвоката, должно быть шериф позвонила ей.

– Ты тупая маленькая эгоистка. – Ее ноздри раздуваются, она появляется передо мной, я так устала, что даже мои мысли спутались меж собой.

– Родители знают? – Сглатываю. Они ненавидят меня. То, что я делаю не во благо ни мне, ни им. У них итак репутация подпорчена, благодаря дочери – неудачнице.

– Знают. Тебя выпускают под залог. Я отвезу тебя домой.

– Отпускают?

– До суда, идиотка. Дата еще не назначена. Твои анализы чисты, надейся на лучшее.

Суд. У меня был суд. Закрытые заседания. Меня не было ни на одном, я считалась сумасшедшей. Домой – звучит, как приговор. Что я скажу? Как посмотрю им в глаза?

Это была ужасная ночь, я не могла заставить свой внутренний голос заткнуться, я не могла ничего сделать, чтобы матрас стал менее жестким, я не могла ничего сделать для того, чтобы в помещении стало немного светлее, я с трудом видела в темноте свои пальцы.

– Будь помягче. – Говорит Аделаида, когда тормозит у ворот нашего дома.

Иду медленно и, с каждым шагом мне становится все страшнее. Нет, я не боюсь своих родителей. Я боюсь увидеть еще большее разочарование, ненависть на их лицах, я боюсь остаться совсем одна.

Когда переступаю порог дома, родители тут же сбегаются на звук, закрывшейся двери, словно они уже очень долго ждали меня. Я вижу их лица. И вместо того, чтобы просить прощения, сказать как мне жаль, что я снова все делаю не так, я просто направляюсь к себе в комнату. Мать дергает меня за руку, останавливая, затем бьет по лицу. Я не реагирую, с ее глаз срываются слезы и мне хочется обнять ее и разрыдаться, как маленький ребенок. Отец зол, но держит себя в руках.

– Я устала. – Говорю тихо, потирая ладонью, загоревшуюся от удара щеку.

– Что же ты делаешь? С собой. С нами. Ты разрушаешь все вокруг, Луиза. Оглянись!

Она права.

– Прекрати, Шейла.

– У нас нет выбора, Генри. – Мать громко всхлипывает, прикрывая рот рукой. – Либо тюрьма, либо центр.

Я ощетиниваюсь. Отступаю назад, спотыкаясь о порожек, почти падаю, но успеваю ухватиться за деревянный поручень.

– Нет. – Качаю головой. – Вы не сделаете этого. Я не вернусь. Пап.

Они оба молчат, и смотрят так, словно это на самом деле единственный выход, отправить меня в психушку, снова. Чтобы избежать тюрьмы. Снова. Я проклята.

– Клянусь Богом. – Шиплю я, проглатывая слезы. – Я убью себя раньше, прежде чем вы отправите меня туда.

– Генри. – Мать заливается слезами. Я больше не могу это видеть.

– Я лучше сяду в тюрьму!

– Ты не понимаешь, что говоришь. – Встревает отец.

Я пытаюсь уйти, скрыться в своей комнате до того момента, пока не огласят дату судебного заседания. Но я останавливаюсь.