– Недешевые вилочки, – подумал он со знанием дела.

Официант ловко откупорил бутылку вина, налил немного в бокал и с поклоном поднес его Димону. От позора Димона спасло то, что когда-то по телеку он видел, как подают вино в шикарных ресторанах.

Он с важным видом принял из рук официанта бокал, сделал глоток и как бы в восхищении прикрыл глаза. Внутренне он ожидал, что сейчас услышит знакомый заразительный смех Женьки, и уже был готов расхохотаться вместе с ней, но Женя молчала. Димон открыл глаза. Неожиданно для него Женя с уважением и даже с каким-то подобострастием во все глаза глядела на его актерское мастерство. Ободренный успехом, Димон важно кивнул официанту:

– Да, неплохо.

Официант наполнил бокал Жене, добавил в бокал Димона, поймал упавшую красную каплю белоснежной салфеткой, поставил бутылку в специальный зажим на столике, чтобы она не опрокинулась от тряски. Приятно улыбаясь, поднял серебряную крышку с одной тарелки, подхватил ее другой рукой и как фокусник снял вторую крышку.

По купе разлился аромат вкусной еды, Димон даже не понял что это за аромат. Пахло жареной уткой, но вместе с тем и летними ягодами, и сладкими цветами и еще чем-то тропическим, хотя в тропиках Димон отродясь не бывал. Официант с поклоном удалился, и ребята с удивлением воззрились на стол, потом друг на друга.

Дно обеих тарелок было залито малиновым желе с крапинками чего-то белого. Кусочек утки занимал совсем небольшую часть тарелки. Было видно, что он хорошенько обжарен, и перед жаркой хорошенько обсыпан пряными травами.

Кусочек лежал посередине огромной тарелки и казался очень маленьким. Крест-накрест сверху на кусочке лежали две тоненькие зеленые травиночки лука, сбоку на приличном расстоянии рядком были уложены три вялых карандашика спаржи, желтые и безжизненные. Два маленьких румяных ломтика картошки украшали противоположные края тарелки. Все вместе это занимало не более трети малинового пространства, и больше на тарелках ничего не было.

– И все? – разочарованно спросила Женя. – Мне кажется, даже лягушка была бы побольше. Я как-то думала, что утки – они большие. Не гуси, конечно, но все-таки и не воробушки.

– Французская кухня, – небрежно ответил ей Димон. Он тоже был разочарован, но решил до конца держать марку знатока. – У французов всегда так. Главное не количество, а красота. Что, скажешь не красиво? А запах какой, чувствуешь? Может, это трюфели так пахнут!

– Красиво, – согласилась Женя. – Может, и трюфели, не знаю. Хорошо хоть, что хлеба много принесли. Знаешь, а я сейчас Собакевича вспомнила. Он говорил, что ему лягушку, хоть всю сахаром облепи, есть он ее не будет. Вот бы мне бы сейчас его бараний бок с кашей!

– А я тоже вспомнил, только сказку, – в тон ей ответил Димон, – и тоже про лягушку. Помнишь, как ее утки на прутике по воздуху несли? Вот какое блюдо им надо было сделать! Представляешь, большое блюдо все залито зеленым соусом. Из шпината, допустим. Это болото. А в нем лежат две большие жареные утки, а между ними на прутике лежит большая жареная лягушка. И все это называется «Лягушка-путешественница!» Красотища! А порция какая будет огромная! Вот был бы креатив!

Вечером, отказавшись ночевать на мягких перинах у заботливой Ариши, Петрович вернулся в дом Семеныча. Тот первым делом проверил исправность снегохода, нет ли где царапин, вмятин.

Дело такое: кто ездил, куда ездил, потом не вспомнят, а спросят с него. Ему за то деньги платят, чтобы принимал барских гостей, переправу им обеспечивал в летнее время на катере, и зимой тоже, значит, снегоходы, сани, вездеходы – все на нем.

Проверив все честь по чести, пригласил Петровича в баньку, как и обещал. Петрович в долгу не остался, честно выложил на стол все дары Аришины ему в дорогу: пироги, грузди соленые, окорок своего копчения, творог домашний.

Банька у Семеныча была устроена правильно. Самое главное, что печка соответствовала парилке по мощности, это Петрович сразу понял, когда они, щурясь от жара, вошли в этот предел утешения и неги.

– Осина? – приятно морщась, спросил он, кивнув на стены и полки, обшитые деревом.

– Липа, – с нежностью ответил Семеныч, – я больше липу люблю. Дух у липы вольнее.

А дух стоял – словами не передать. Только великому перу под силу. Хотя, кто в русской литературе баню то описывал? Как ни странно, не так много и вспомнишь!

Из гениев – пожалуй, только Пушкин, да и то – не русскую баньку, а тифлисские бани. Ну, еще, вспомнится, может, пару строк в «Руслане и Людмиле» – хотя, что мог путного шестнадцатилетний мальчишка написать о бане?

«… Над рыцарем иная машет ветвями молодых берез…» Смех, да и только!

Так и видишь в бане среди голых дев этого рыцаря, закованного в латы, с опущенным забралом!

И Гоголь, видно, тоже баньку не жаловал! Эх, не жаловал! Иначе уж описал бы Николай Васильевич это всенародно обожаемое в России занятие. Так описал бы, что учили бы мы потом наизусть в школах, как Птицу-Тройку учили или Чуден Днепр.