Христиан-Август вовсе не прочь был перетерпеть, только со временем у них с женой получалось всё как-то менее и менее складно. Постепенно у Иоганны-Елизаветы само собой исчезло даже домашнее имя: такая, казалось бы, мелочь, а вот поди ж ты... И речь вовсе даже не об уменьшительных именах, не о слюнявых производных (принц не был приверженцем голубиного воркования в постели), но именно о домашнем имени. Причём сначала у жены такое имя как раз таки было, и лишь впоследствии его не стало. И Христиан-Август, поначалу несколько даже подивившись такому обстоятельству, вскоре взял за правило, обращаясь к супруге, употреблять архаичные формулировки, не требующие после себя именного довеска. Да и мнимая сослагательность расплодилась; Боже праведный, этой сослагательности памятник бы поставить — так выручала она принца, почти что счастливого во всех других отношениях. Едва выходил из дома, так почти тотчас же делался счастливым.

Собственно говоря, он и не подозревал, что существуют такие женщины. Слывшая в их семье грубой, сестра София-Кристина против Иоганны казалась вполне сносной, разве что самую малость невоздержанной на язык.

Поначалу Христиан-Август сам был склонен отыскивать объяснения, мягко говоря, необычному поведению жены: ну, физиологические там особенности, тяжёлое детство, недостаток внимания, статус многолетней приживалки в богатом брауншвейгском дворце своей тётки.

После чужих, но всё-таки богатых интерьеров брауншвейгского дома арендованные комнаты на центральной штеттинской Domstrasse [4] должны были казаться Иоганне-Елизавете не просто скромными, но жалкими. Впрочем, оно и понятно. К тому же положение жильцов обязывало их практически постоянно общаться с этим болтливым, толстым, женоподобным фон Ашерслебеном, этим дураком с нарочито вежливыми интонациями и ласковым взглядом закоренелого бабника. Особенно поначалу он так и норовил в отсутствие Христиана-Августа под тем или иным предлогом заглянуть на огонёк. Удобно ли устроились молодые? А вид из окна — не правда ли...

Правда, всё правда: устроились прилично, обстановка обворожительна, заоконный вид выше всяких похвал. «Ну, вот и отличненько. А если вдруг вам что-нибудь понадобится...» — на этих недопроизнесённых фразах он и распахивал спиной дверь, на прощание облапав взглядом молоденькую женщину.

Портить с ним отношения Иоганна-Елизавета, однако, остерегалась. Эти купчики, объединившись вокруг своей Торговой палаты, с каждым годом всё более туго набивали свою мошну, и хотя принцесса по молодости и недостатку образования плохо понимала, что есть экономика, что есть ганзейский путь [5] , что есть торговля и какие выгоды проистекают из налаженного морского сообщения между крупными городами Европы, — вид овеществлённых денег внушал ей привычное уважение. Как бы ни злорадствовал муж над внешностью и манерой разговаривать фон Ашерслебена, за спиной последнего были двухэтажный каменный дом на центральной улице, дом возле причалов и твёрдое намерение приобрести ещё два склада на окраине Штеттина, возле Святого Иакова.

А с другой стороны, нищий тряпка-муж. Боже, как тут можно сравнивать! Фон Ашерслебен, что бы кто ни говорил, при всей непритязательной внешности был человеком умным, с приятными манерами (а взгляд — что ж, какой Господь дал, таков и взгляд...).

Лучше такой взгляд при хороших манерах, чем ничтожество и дурацкая солдафонская прямота Христиана-Августа. Когда после свадьбы они по установившейся традиции навестили некоторых родственников из голштинского дома, когда Иоганна-Елизавета присмотрелась к поведению мужа, незавидность её положения сделалась очевидной. С таким супругом не только положения в обществе не приобретёшь, а растеряешь и последнее, если жизнь пустить на самотёк. Сделав наиболее обязательные визиты, с ожогами от стыда, по приезде в Штеттин принцесса начистоту переговорила с Христианом-Августом. В ответ на сбивчиво вкрадчивый и совсем не мужественный, не мужской лепет, должный по замыслу принца хоть как-то остудить вспыхнувший гнев, Иоганна заявила: «Я, может, и истеричка, но, в отличие от тебя, — умная истеричка. И добьюсь, чтобы приличные люди меня знали, приглашали и уважали».

И принцесса добивалась. На свой, разумеется, манер.

Без супруга и потому весьма охотно путешествовала Иоганна-Елизавета по родственным германским домам, выбирая среди множества семейств такие, что побогаче, в которых любили и умели приятно проводить время. Ведь разве не в этом главная цель жизни? Тоже, между прочим, не так-то и легко сделать бренную жизнь хоть немного приближённой к женским грёзам; пускай неумным, бабским, пускай, но если женщина так хочет?!

Она была лёгкой на подъём, а потому колесила по стране с каким-то даже вдохновением. Сделавшись после замужества полноправной представительницей женского братства, принцесса теперь больше не оттеснялась из комнат, когда уединившиеся дамы принимались обсуждать, как это называлось, свои маленькие проблемы. Если разговор почему-либо касался вдруг проблем религиозного толка, у Иоганны-Елизаветы, как дочери епископа, спрашивали теперь мнения, в чём принцесса склонна была видеть знак принятия в мир взрослых.

Одним из наиболее ощутимых результатов замужней жизни оказался лимитированный и несообразно желаниям скудный бюджет, за рамки которого принцесса не имела возможности выбраться. Если раньше крёстная нет-нет да и подбрасывала воспитаннице какую-нибудь мелочишку на булавки, то с появлением законного супруга прижимистая старуха отделывалась теперь исключительно тёплыми посланиями. Можно подумать, от мужа доход велик! Ситуация осложнялась ещё и тем, что замужняя женщина должна была сохранять предельную осторожность и потому могла брать подарки разве что у наиболее порядочных мужчин, да и то — с большой оглядкой. Также и в случае с родственниками: если от широты душевной что и подарят, так наутро пожалеют о понесённых расходах, а, чтобы жадность не подтачивала душу, немедленно вслед тебе и нагадят. Что, разве не так?

Чем больше возрастали запросы Иоганны-Елизаветы, тем менее придирчиво приходилось ей оценивать бескорыстные мужские подарки, всякий раз грозившие обернуться ловушкой.

С первых же самостоятельных шагов Иоганна-Елизавета взяла за правило не увязывать денежных вопросов с выполнением незначительных одолжений политического, условно говоря, окраса. Какой же политикой, помилуйте, может заниматься столь молоденькая женщина, почти что ребёнок? Пользуясь обманчивым впечатлением, которое производила на прожжённых интриганов, принцесса оказывалась особенно незаменимой в делах сомнительного свойства, в которых профессиональный дипломат оказался бы тут же распознан. Однако денег от своей скромной помощи она не ожидала, а если и согласилась принять от скаредного короля некоторую благодарственную сумму (почти, впрочем, символическую), то исключительно потому, что рассматривала в данном случае деньги как формализованное доказательство их с Фридрихом [6] возможного сотрудничества (прости, Господи, ей эту нескромность...), а также потому, что в качестве потенциальной любовницы по целому ряду причин она интереса для Фридриха не представляла.