Затосковала. И уже вполуха слушала отцовские слова...

— ...Чины давать следует тем, кто служит, а не нахалам и тунеядцам...

О Господи! Ну, разумеется, по справедливости, за все подлинные заслуги!.. Но какой толк в этаком совете, ежели — и снова и снова — упирается всё в действия самодержца. Она сама должна будет разбирать, кто служит достойно, кто служит дурно, и соответственно отдавать приказы о присвоении чинов... А ведь не о том бы речи вести, право! Речь бы вести о таком державном обустройстве, чтобы оно действовало подобно часовому механизму, чтобы люди от самого этого устройства делались бы иными; понимали бы необходимость честности и справедливости... А иначе оно — что? Зачем?..

Но всё же прислушалась к новым словам отца...

— ...Ныне восемьсот тысяч пудов чугуна выплавляют заводы российские... Кораблей иностранных двести сорок в Петербург пришло... А Кронштадт, Выборг, Нарва, Ревель, Пярнов, Рига... Торгуем... Возрастаем... Но, Аннушка!.. — Отец понизил голос до шёпота почти, громкого и жуткого. — Аннушка! Знаю я, таковой работы ненадолго хватит! На заводах моих и верфях спины гнут принуждённо те, что в крепи. А там, в западных странах, — работают свободные... А государство наше будет расти и прирастать множеством кабальных людишек, людишки-то будут трудиться... А там... — слабо простёр руку, — там изобретут механизмы... А у нас всё будет одна суть — крепь да кабала. Могучая держава, а на крепи да на кабале её могущество... Детей станут пугать, нами-то...

Она это поняла. Вспомнила книги. И — решительно:

— Сними крепь. Отмени! Своею властью...

И он — будто в лихорадке страха:

— Нет, нет! Нет возможности. Сейчас — нельзя!.. Это... понимаешь, это — как часы... Вот сейчас поверну винт чуть сильнее — и всё сломается! Здесь надобно чутьё, Анна! Ведь это лишь наподобие часов, а на деле — сердце это, живое сердце! И надобно чутьё! Надобно чутьём предузнать, когда — возможно!.. Когда — ко благу!..

В спальне, одна, в темноте, Анна плакала в подушку...

Отец не знает как!.. Отец ничего не может... И не будет никаких гарантий, не будет. Она должна положиться на одно лишь чутьё. Что это за такое сказочное чутьё? Как почуять, вырастить в себе это чутьё? И доколе страдать земле русской без правил, без гарантии и прав, полагаясь на одно лишь сказочное чутьё правителя... А может быть, отец её — последний такой, наделённый чутьём? Может, не бывать уже таким, на нём и кончатся... И что же будет, что будет?!..

Корабль, несомый открытым морем...

Настал Катеринин день — именины государыни. Будущих молодых супругов обручили. Государь по нездоровью крайнему не выходил, не выезжал. Парадный обед состоялся в собственном доме Петра Алексеевича Толстого, на Петербургской стороне.

Такого ещё никогда не происходило с Анной. Да, многое произошло впервые за эти последние годы. Но такое... такое — нет!.. Она была в смятении, в отчаянии, в ужасе почти. Более всего хотелось бежать, звать на помощь... Но кого? Мадам д’Онуа? Санти? Они-то были рядом, их и звать было не надобно. Сами являлись, утешали, заверяли... Кого было звать? Они?.. Так же слабы, как она сама... Андрея Ивановича, что ли, звать? А вот ему-то даже тени страха своего она не должна показывать! Он — её, трусливую, растерявшуюся, никчёмную, — он такую не станет поддерживать... А может, уже и не поддерживает? Что ему в её смелости? Она не дитя, и он не станет её хвалить за хорошее поведение. Ежели он почувствовал, что не за ней — победа, что она — слаба, невзирая на все свои усилия, он её кинет, беспременно кинет. И прав будет!.. Почувствовал, почуял... Чутьё!.. Ах, не думать, не думать...

Сидела за столом, нарядная, в дорогом уборе, улыбалась. Поймала участливый взгляд герцога. Сердце начало успокаиваться. В конце-то концов, ну, Господь с этим со всем! Останется ей лишь этот, преданно любящий её человек. И то — много!..

И едва подумала такое, ободрилась. А вдруг ещё не всё потеряно? Она ещё соберётся с силами...

Императрица посматривала на молодую пару, как они обменялись взглядами... Больно робки-то оба, молоденьки... Аннушка... Нет, она не в мать пошла... Марта иная была, со своим мужем, молодым офицером Иоганном Раабе... иная была... А всё же глядят они друг на дружку ласково... Послал бы Господь счастья Аннушке... Всё же человек близкий, супруг, — это много, это как ещё много... И ежели бы не та битва, не тогда... И Марта была бы попросту счастлива... Но тогда не было бы её государя Петра Алексеевича, её «господина господана адмирала»... А она его и посейчас любит... Припомнились письма шутейные, потешные — к нему... Заулыбалась...

Голова казнённого всё ещё торчала на колу...

Анна отвернулась от окна каретного...

Первые русские стихи о любви... Первые русские стихи о любви... Стихи отрубленной головы!..

Приказали бы убрать поскорее!..

Приготовления к свадьбе приостановились. Государь совсем слёг, не подымался. Холодало. Не спасали дворцовые печи из голландских изразцов. Занемогла маленькая царевна Наталья Петровна.

Анна в унынии сидела в своих покоях. Никого не хотелось видеть. Пришёл Санти, рассказал, что Бассевицу доподлинно известно: государь пишет завещание в пользу старшей дочери, в её пользу, в Аннину. И депеша очередная французского посла Кампредона в Париж прочитана тайно. И Кампредон уверяет своего короля, что именно Анне передаст государь Пётр «сукцессию на российское царство»...

Но мыслилось в унынии Анне: ведь это все одни слова. А не зовёт ведь отец... Да, он болен... оттого не зовёт?.. Самообман! Не зовёт, и это дурно...