Он говорил, что он должен, он просто обязан взять на себя часть расходов на свадьбу... И... и он должен ей дать достойное её жилище... И по-прежнему он ничего не может предпринять для возвращения Шлезвига, «их Шлезвига»... и при этой пышности, присущей ныне российскому двору... Он не может уронить в грязь... но не должен... он обязан ради неё, обожаемой Анны... О, разумеется, он предпочёл бы уехать немедленно после свадьбы, но приличия...

— Куда уехать? — спросила отчуждённо.

Он будто и не понял, что её вопрос является сам по себе возражением. Но неужели он подумал, будто она просто спрашивает, потому что не знает...

— Разумеется, в Киль, в нашу столицу... — Голос его зазвучал даже энтузиастически.

— Мы никуда не поедем из России. — Она досадовала на свой тон — выходило вопреки её желанию совсем по-детски...

Он понял по-своему.

— Вас тревожит здоровье, здравие Вашей матушки... Вы не желаете оставлять её...

Вдруг ей надоели все эти уклончивости. Надо же когда-нибудь покончить с ними! Так сейчас!..

— Сядьте, Фридрих. Я хочу говорить с вами серьёзно.

Прежде чем сесть, он чуточку помедлил. Это промедление вовсе не понравилось ей. Что-то супротивное ощутилось ей в этом его промедлении. И это сейчас, ещё до свадьбы! Что же будет после?.. Нахмурилась. Он поспешно сел на стул, отстоящий от стола.

Она сама не садилась, стояла.

Когда стояла поодаль от него, чувствовала себя выше его.

— Мы никуда не поедем из России, — повторила. — Скоро вы станете моим мужем. Мы должны доверять друг другу. Вам должны быть известны, вам не могут быть неизвестны намерения государя относительно меня, его старшей дочери...

Лицо молодого герцога, бледное, немного оживилось, чуть двинул кистью правой руки.

— Об этих намерениях толковали при жизни покойного государя. Ныне же я постоянно слышу толки о том, что наследником Вашей дражайшей матушки, да продлит Господь её дни, наследником её будет объявлен первый потомок государя по мужской линии, его внук Пётр Алексеевич...

Она чувствовала, как раздражение мешает ей держаться спокойно и судить здраво.

— Это ложь, герцог! Согласно указу отца, правитель означает себе наследника по своему желанию, но отнюдь не исходя из преимуществ потомства по мужской линии...

— Но я полагаю, будет справедливо иметь на всероссийском императорском престоле внука великого Петра... — Опустил глаза на скрещённые на коленях пальцы обеих рук...

Взгляд её невольно остановился на этом скрещении. Ей показалось, что оно двигается... двигается... к тёмной встопорщенности гульфика... Она почувствовала испуг, раздражилась на себя, на герцога...

— Помимо некоей абстрактной справедливости, существует справедливость во благо России! Я не намереваюсь отступаться от своих прав...

Она посмотрела на него совсем случайно, вовсе и не хотела смотреть, сердилась ведь, но всё же случайно посмотрела, глянула. И увидела, что ему больно. Нет, он не просто настаивал на исполнении своих каких-то, нелепых для неё желаний; ему было больно...

— Говорите! — сказала, почти закричала она ему решительно. — Я не хочу причинять Вам боль. В конце концов... Я люблю вас... — Отвернулась от него, диковато уткнула склонённое лицо в ладони, Она впервые признавалась ему в любви, впервые отвечала на все его прежние, многие уже признания. Но странно, именно сейчас она, кажется, любила его менее, чем когда бы то ни было...

Теперь не смотрела на него, но чувствовала, что он ободрился. Заговорил, однако, тихо, даже и робко:

— Я надеялся, что моя супруга будет моей герцогиней, поймёт меня и разделит со мной бремя долга, нашего общего долга перед нашими владениями...

— Фридрих, будьте благоразумны! — Она почти умоляла. — Вы понимали меня прежде... Я дочь императора всероссийского... Я имею свой долг, перед своею страной... Поймите!.. — Он молчал, слушал, но, кажется, осуждал... Она сама удивилась своим дальнейшим словам. — Моё воцарение поможет и Вам исполнить Ваш долг перед Шлезвигом... — Что это? Дивилась себе. Она заискивает, хитрит?.. — Я буду править своей страной, Вы будете заботиться о своих владениях... Наши дети... Наш сын объединит наши владения в одно...

— Я говорю Вам прямо и честно: я не верю и не хочу!..

— Что же тогда? Остаётся разрыв...

— Нет! Я люблю Вас!.. Пусть будет так... Я согласен, я не буду препятствовать Вам...

— А помогать?.. Помогать мне?..

— Я не могу обещать, не могу солгать Вам...

Но всё же теперь стало гораздо лучше, чище и проще...

Напряжённость мучительная уходила.

— Остерман, Андрей Иванович, совершенно оставил меня. И Вас также... — Теперь он говорил, как будто предостерегал, а ведь только что отказался помогать... — Остерман — государственный ум!..

— Фридрих, Фридрих! — Она произнесла нараспев, будто пробуя на вкус его имя. Покачала милой головкой черноволосой. — Я не собираюсь, — чуть насмешливо, — я не собираюсь всю мою дальнейшую жизнь оплакивать нерасположение ко мне дорогого моего Андрея Ивановича. И уверяю Вас, чем менее я буду горевать сейчас, тем более остаётся надежд на будущую его верную службу мне, именно мне. И он действительно государственный ум, я совершенно с Вами согласна. Но покамест свет клином не сошёлся на нашем Андрее Ивановиче. Прелестное русское выражение, не правда ли, «свет клином не сошёлся»... Хотите повторить?.. — Ах, сейчас она почти шалила и была так мила, сама того не сознавая...