Семейство имело собственного лекаря, но он как раз находился в Москве. Тотчас послали за ним. Однако, примчавшись поспешно, застал он лишь похолодевший труп юной девушки, Он расспросил о признаках внезапной болезни... Резкая сыпь, тошнота, рвота, беспамятство. Это походило на корь, на некоторые разновидности простудной горячки...

— Ничего другого нельзя предположить. Видно хорошее телосложение покойной цесаревны, при таком телосложении бывает весьма здравым и телесный состав. Страдала ли она периодическими болями, недомоганиями?

Нет, нет, подобного за нею не зналось...

Дашенька боялась глядеть в глаза своей матушки, которая несомненно нечто чувствовала. Нечто чувствовала и сама Дашенька. И отец их. Но только брат Георгий сумел выразить это уже общее чувствование в речи ясной и краткой. Он сказал, что ежели эта смерть — смерть неестественная, то более удачной возможности повергнуть их семейство во прах не сыскалось бы никогда. Теперь, когда цесаревна внезапно скончалась у них, в отсутствие лекаря, и скрыть это отсутствие уже нельзя, они ведь открыто за лекарем посылали; и теперь нечего рассчитывать на выгодную женитьбу и продвижение по службе его, Георгия, и с перспективами Дашенькиных успехов в свете и блестящего замужества придётся распрощаться. И кто знает, на какой срок... Он говорил спокойно и даже и сухо. Родители замерли, оцепенели.

Замерла и Дашенька. Она поняла теперь, что в тот самый капкан попалась, который расставила для другой... Но Дашеньке было всё же легче, нежели её матушке, отцу и брату. Ей уже и не так страшна была грозящая опала, лишь бы матушка не поняла, не догадалась!.. Позднее, уже после торжественного погребения, на котором они даже не смогли присутствовать, этого не желал государь, и вот позднее они делали предположения, но нет, не узнали. Клубок не был слишком запутанным, однако не распутали. Впрочем, все силы ушли на то, чтобы избежать* дальней ссылки, на то, чтобы опала ограничилась сидением в подмосковном Всесвятском...

Опала этого семейства продлилась почему-то почти до середины тридцатых годов, до начала второй половины царствования Анны Иоанновны. Любопытно, что по воцарении своём Елизавета не чинила им, кажется, никаких видимых препон. Однако разбирая факты, можно прийти к выводу о вполне удавшейся мести Елизаветы данному семейству. Георгий Грузинский с женою и сыновьями годами жил почти безвыездно в своём волжском имении Лысково, при дворе он не являлся. Царевна Дарья, не в молодых уже годах, вышла замуж за Андрея Николаевича Янькова, совсем не годившегося ей по знатности и даже и небогатого. Это был добродушный невежественный человек, страдавший от непомерной своей толщины. Супруги вели отшельническую жизнь в самом отдалённом из своих имений. Детей у них не было. И лишь при Екатерине II потомки грузинского царя, отдавшегося в русское подданство, являются вновь во всём блеске при дворе...

...Елизавет Петровна устроила в своих покоях нечто вроде прощального приёма. Да, о ней и о её низкородном любовнике раздувались самые неимоверные сплетни. Да, государь охладел к ней, фактически он наложил на неё опалу. Но она всё устроила так, будто никакой опалы и нет, будто это она сама, по своей воле удаляется от двора. И было крайне любопытно побывать на подобном прощальном приёме. К тому же известно было, что цесаревна принимает обворожительно!..

Она сидела рядом с изящной фарфоровой статуэткой в голубом, оправленном серебристыми блондовыми кружевами туалете. Но куколка живая была, кивала высокой пудреной причёской, и на лице имела то выражение изящной искренности, участливости и одновременно — некоторой рассеянности, которое бывает столь свойственно женщине светской. Цесаревна виделась не менее изящной, но округлость щёк и приподнятых лифом бледного палевого платья грудей, крупность всего тела и сочная розовость губ придавали ей черты величия...

Собеседница её была леди Рондо [28] , супруга английского посланника. На безупречном английском цесаревна вела беседу, исполненную такого такта и такой лёгкости и в то же время такой учтивой откровенности...

— Я сознательно бегу света, — говорила цесаревна, — я не способна к интригам, и свет не прощает мне эту неспособность. Искренних друзей, понимающих, разумных, — она посмотрела на леди Рондо значительно, — увы, их слишком мало... И вся эта пустая светская суета, вся мишура... Моя душа взыскует буколической простоты... мирная сельская жизнь, покой... скромные радости...

Но действительно, как мало могут понимать люди! Её житьё в Покровской и Александровской слободах толковали по-разному. И многие даже поверили в то, во что она хотела, чтобы верили. Пусть верят, будто она настолько распущенна, или настолько простодушна, или настолько легкомысленна, что даже не в состоянии скрыть свою пристрастность к простолюдину. Пусть верят, будто она из одного легкомыслия упустила возможность сделаться супругой молодого императора. Пусть, пусть верят!..