Тогда-то Феофилакт впервые подумал о том, что великое государство должно функционировать слаженно вне зависимости от того, кто именно занимает трон.

Не ради сладостного упоения властью прорывался Феофилакт на административные высоты, но лишь ради блага Ромейской империи.

Монастырские воспитанницы высыпали к воротам, чтобы увидеть, как их подруга уезжает в столицу, и всякая, вероятно, надеялась про себя, что когда-нибудь и за ней приедут родители и на золочёной карете увезут к суженому.

Елена оглянулась и прощальным взглядом окинула высокие каменные стены монастыря, узкие окна келий, храмовые купола с облезшей позолотой...

Долгих десять лет провела Елена в обители.

Здесь её учили читать по Псалтири, учили грамматике и риторике, музыке и математике, а также шитью и прочему рукоделию, которым приличествовало заниматься девушке из благородного семейства.

— Прощайте, милые подружки!.. — едва сдерживая подступавшие слёзы, сказала Елена. — Помолитесь за меня Господу, чтобы не оставил меня в сей трудный час...

Но Елена видела, что подруги уже все знали и вовсе не считали, что ехать в столицу на смотрины царских невест — столь уж тягостный и невыносимый жребий.

Девицы не сводили глаз с красавца конюха, а он медленно взобрался на козлы, громко чмокнул губами, огрел кнутом коней, и деревянные колеса загрохотали по вымощенной камнем дороге.

Теперь для Елены начиналась новая жизнь — загадочная, манящая, волнующая...

Елене казалось, что вся природа должна была ликовать вместе с нею, но по обочинам дороги лениво бродили собаки и поросята, рылись в пыли куры, высоко в небе кружил одинокий коршун, выбирая себе добычу.

— Легче, легче, вы!.. — прикрикнул конюх, придерживая ретивых коней.

Красивому молодцу приходилось изо всех сил натягивать поводья, чтобы возок плавно катил по дороге.

Елена с грустью поглядывала по сторонам, словно навеки прощалась с тенистыми садами и зелёными виноградниками.

Стояла тёплая весенняя пора, когда солнце ещё не испепеляло полуденным знаем иссохшую землю, но уже ласково согревало нивы и пажити.

Василий глядел на дорогу, уходящую в горы. Через несколько вёрст будет развилка и каменистая колея свернёт направо, чтобы, миновав перевал, упереться в тихое селение... Где-то там остались братья и сёстры, там на тихом погосте покоятся родители.

— Что пригорюнился, Василий? — спросил конюха протоспафарий Феофилакт.

— Я, ваше превосходительство, родом отсюда, из этих мест... Вспомнилось детство, вот и загрустил.

— Отчего же грустить? Детство — такая замечательная пора... Не так ли, Елена?

— Да, — согласилась молодая госпожа. — Все тебя любят, на руках носят, крутом мамки, няньки, несут подарки, сласти, игрушки... Прекрасное время!

— А я как вспомню — всегда хотелось только поесть досыта и хоть изредка поспать! — с непонятным ожесточением вымолвил Василий.

— Почему же ты не ел досыта? — удивилась Елена. — У тебя был дурной повар?

— Нечего было есть, — усмехнулся Василий. — Нас, детей, было много, а еды было мало.

Елена пожала плечами, недоумевая.

— Если пожелаешь как-нибудь навестить родных — изволь, — предложил Феофилакт. — Я смогу отпустить тебя ненадолго.

— Благодарю покорно, ваше превосходительство, но... ещё не время, — замялся Василий.

— А я порой завидую жителям здешних селений... Насколько тиха и покойна жизнь в провинции! У нас же в столице — шум, гам, суматоха, коварные интриги, — задумчиво сказал протоспафарий Феофилакт. — Боже, как здесь хорошо! Никакой суеты, никакой грызни, никакого притворства...

— Отчего бы и нам не поселиться в тихой провинции? — спросила Елена.

— Я себе не принадлежу. Мой удел — служить великой империи там, где будет указано монархом... — уклончиво ответил Феофилакт. — Прикажет государь — поеду хоть на край земли.

Сзади послышался топот копыт, показалось облако пыли, протоспафарий поспешно съехал с дороги, а Василий в испуге натянул вожжи, останавливая лошадей, и вскоре застывший на краю дороги возок обогнала щегольская коляска, в которой ехала, вальяжно откинувшись на ковровые подушки, богатая красавица, окружённая служанками. Следом за коляской пронеслась дюжина всадников на поджарых арабских скакунах.