— А к Гостомыслу не собираешься? Минувшим летом приходил в Киев воевода Вадим, просил прислать в Славгород обоз жита... Баял, будто по весне придёт к нему войско немалое, их кормить надобно, а своего жита у Гостомысла до весны своим отрокам не хватает, а тут целое войско кормить-поить... Призывает он к себе ратных людей от всех племён... Походом идти на кого-то вздумал или к себе незваных Гостей поджидает...

— Урманов, слышал, бить собирается, дак ведь урманы — за морем, то ли придут, то ли не придут... То ли будет битва, то ли не будет... Нет уж, я, пожалуй, дома отсижусь, — сказал, позёвывая, Милорад.

Утром, едва проснувшись, князь Аскольд услышал доносившийся со двора людской ропот. Постельничий Ват, дожидавшийся пробуждения Аскольда, поторопился известить князя, что в Детинец со всего города сошлись полочане, умоляют киевлян уступить хоть немного хлеба.

— Грозятся полочане, если добром не дадим хоть сколько-нибудь, отбить наше жито... — опасливо оглядываясь на окна, затянутые мутными бычьими пузырями, завершил свои речи постельничий.

Князь Аскольд тряхнул головой, отгоняя остатки сна, потянулся, свесил ноги с лавки. Постельничий помог надеть мягкие юфтевые сапоги, набросил на плечи Аскольда тяжёлую волчью шубу.

Протяжно зевая, Аскольд вышел на резное крыльцо и увидел перед собой мрачно насупившихся полочан, заполнивших всю площадь перед княжеским теремом.

При виде киевского князя толпа загудела, заволновалась. Отовсюду послышались протяжные жалобные вопли:

— Жита дай, княже!..

— Жи-и-ита!..

— Добром просим...

Аскольд поднял руку, дождался, пока толпа угомонится.

— Полочане, братия!..

Постепенно умолкли голодные люди. Лишь сзади глухо переговаривались, напирали, тесня передних, придвигая к дубовым ступеням всё ближе и ближе.

— Даже и не ведаю, как растолковать вам, что зашли мы в Полоцк только обогреться с дороги, передышку коням дать. А путь наш лежит на полночь, к славгородскому князю Гостомыслу...

— Жи-и-та... — протяжно завопили женщины.

— Жита дай! — угрюмо подступали к киевскому князю мужики.

Аскольд зябко поёжился, поправил на плечах шубу, поковырял снег на крыльце носком зелёного хазарского сапога.

— Быть по-вашему, братья полочане!.. — громко согласился Аскольд.

Толпа враз притихла.

— Поделимся мы с вами житом... А вы отдаритесь мягкой рухлядишкой. Менять будем так: за меру пшеницы — десяток соболей, за меру ржи — сорок белок.

Оголодавшие полочане взревели, однако перечить никто не стал, а самые бойкие да ушлые уже протягивали заезжим отрокам связки играющих на солнце куньих и собольих шкурок, подставляли мешки под золотистое зерно.

Через неделю князь Аскольд простился с гостеприимным Милорадом и вновь отправился в путь.

Вдоволь намаялись его люди, продираясь обозом сквозь дремучие кривичские леса, пока не вышли на реку Ловать, закованную в крепкую ледовую броню.

Две гречанки сидели на санях в середине обоза обречённо и тихо. Они не понимали, куда и зачем их везут, и готовились к самому худшему.

По гладкому речному пути обоз двигался споро, и на исходе зимы Аскольд прибыл в Славгород.

Однако Гостомысла там уже не оказалось.

Славгородский боярин Вадим поведал, что Гостомысл со всем своим двором и войском своим ушёл к Ладоге, гам дожидается киевского князя с дружиной.

— Будет у нас тут сеча знатная!.. Ратные люди от словен и от кривичей, от чуди и веси, смоляне и вятичи собрались в устье Волхова... Доколе можно давать ненасытным урманам?.. Обидно нам показалось, вот и сдумали всем миром... — радостно извещал Вадим.

— Так уж заведено — все дают, кто — урманам, кто — хазарам, кто — уграм... — задумчиво откликнулся Аскольд.

— Слабые дают, — уточнил Вадим. — А коли сила есть, можно и отказать.

— Достанет ли силы управиться с урманами? — недоверчиво покачал головой Аскольд. — Урманы — бойцы знатные. Есть у них и такие, что ни боли не чувствуют, ни страха... Берсерки прозываются. Бьются без кольчуг, до пояса голыми, зубами доски грызут...

— Знаем-знаем тех берсерков... Лютые, как волки, да только не раз мы их били... Волхвы нам пророчили победу. Пас нынче много собралось!..

— Кабы знал, прихватил бы побольше жита, — сказал Аскольд, не жалея о том, что выгодно продал жито в Полоцке.