Джон выглядит раздосадованным. Неужели же правда не подумал об этом? Бейлиш усмехается. Остаётся надеяться, что теперь все отговорки подошли к концу, и Петир наконец сможет узнать…

– Зачем ты пришёл ко мне, Джон? На самом деле? Зачем ты пришёл?

Щёки юноши вспыхивают. Он не поднимает глаз, отчаянно хмурится, шевелит губами, как-будто хочет что-то сказать, но только выдыхает шумно. Ну наконец-то что-то начинает проясняться! Можно было и самому догадаться… Петир смотрит на него задумчиво и размышляет, насколько он на самом деле устал, и что ему стоит теперь предпринять…

– Знаешь, - говорит он, глядя на дрожащие ресницы юного владыки, - Большинство королей просто бы трахнули какую-нибудь служаночку. Поверь мне, все короли так делают. Кроме, пожалуй, Ренли Баратеона. Но Ренли, насколько я знаю, никогда не предлагал сэру Лорасу стать его Десницей. Хотя женитьба на сестре…

– Я не такой, как Ренли Баратеон! — резко обрывает его Джон.

– Но ведь ты за этим сюда пришёл, правда? И Сансу мне предлагаешь за этим? И печать Десницы? Служанке не пришлось бы предлагать ничего. Хочешь, покажу тебе, как это делается?
– Петир даже приподнимается в кресле, будто собираясь пойти позвать кого-нибудь из прислуги.

– Я не Ренли Баратеон, - упрямо повторяет юноша, - Но я и не Роберт Баратеон…

– Ааа… - тянет Бейлиш, - Кажется, понимаю… Винтерфельский бастард не хочет сам плодить бастардов? Это многое объясняет. Не объясняет, почему я. Но это и не так важно. Зато стоя на коленях перед дядей Петиром бастардов точно не зачнешь.

– Ты любишь ставить меня на колени, - говорит Джон зло.

– А ты любишь на них стоять, - возражает Петир, - Да и тебе, как королю, это полезно. Никогда не лишне немного сбить с тебя спеси, Джон Сноу. У тебя есть склонность зарываться, сам знаешь. К тому же, если тебе надоело стоять на коленях… мы можем придумать что-нибудь другое. Раздевайся.

Джон упрямо дёргает подбородком, но лорд Бейлиш поднимает руку.

– Я устал, мой мальчик. Или уходи, или раздевайся. Забирайся на кровать. На полу очень холодно. Даже шкуры не спасают.

Петир встает и, не глядя больше на Джона, проходит к камину и подбрасывает туда побольше дров, пока огонь не разгорается жарко и сильно. Потом оборачивается и выжидающе смотрит на Джона, всё ещё сидящего в своем кресле.

– Дверь заперта, - говорит Петир, - Чего ты ждёшь, малыш?

– Расскажи мне… - северный король медленно поднимается и рассеянным жестом, механически принимается расстёгивать фибулу своего плаща у ворота, - Расскажи, что они ещё говорили…

– Кто?

– Ну… Жёны… Те женщины…

Лорд Петир опирается о камин, складывает руки на груди и говорит негромко, растягивая слова.

– Они не много говорили, малыш. Им не приходилось много говорить. Они всё больше стонали и кричали. Ещё вздыхали. Иногда плакали. Всегда дрожали. Всегда выгибали спину. Это красиво, когда женщина выгибает спину… Она выгибается в твоих руках, и её груди торчат вверх, как горные вершины. Или холмы. Да, иногда это похоже на большие холмы. Она вцепляется в тебя пальцами. В плечи или в руки. Иногда вонзает в тебя ногти. Иногда даже кусает в порыве страсти. Знаешь, после этого забавно бывает заниматься подсчетом ссадин и царапин. Такие раны ничуть не хуже боевых ранений…

Голос его становится томным, воркующим, он слегка прикрывает веки, следит за Джоном из-под ресниц. Румянец разгорается на бледном лице юноши, пока тот избавляется от одежды, не отрывая глаз от Петира.

– Что ты с ними делал?
– Джон остается в одном исподнем из тонкой материи. Заметно, что рассказ Петира оказывает своё действие на впечатлительного юнца.

– Это тоже, - говорит Петир указывая на бельё, и мальчик послушно развязывает тесёмки, всё ещё гладя на него и ожидая продолжения, - Много чего делал. И со мной много чего делали. Знаешь, когда держишь бордель, в котором лучшие шлюхи со всего Эссоса и Вестероса, для тебя остаётся мало секретов в альковных делах. Они делали то, что обычно делаешь ты. Только лучше, уж извини, малыш. С их тонкими пальчиками, юркими язычками и мягкими губами они много чего умели. А что делал я? Ну например, ставил их на четвереньки, как тебя сейчас…

Петир жестом показывает Джону забираться на кровать и становиться на четвереньки. Юноша смотрит с сомнением, но подчиняется.

– У меня есть одна замечательная вещь… - лорд Бейлиш проходит к шкафу, по пути избавляясь от дублета и развязывая шнуровку на нижней рубашке, и извлекает склянку, полную вязкой, жирной, ароматной субстанции, - Как раз подойдёт для наших целей.

Он подходит к кровати, одной рукой распуская тесемки на брюках.

– Не скажу, что тебе будет не больно — тебе будет больно. Но зато в конце… Обещаю, ты не пожалеешь. Для меня это делала одна милая девочка из Лисса. Совсем молодая и такая искусница. Правда, она делала это не так, и совсем без боли… - пристроившись позади теперь встревоженного мальчика, который, впрочем, продолжает послушно стоять на четвереньках, лорд Бейлиш щедрой рукой зачерпывает пахучую мазь и обильно размазывает её по его ягодицам, - Она делала это пальчиком, так нежно, так умело… Но ведь ты пришёл ко мне, правда Джон? А я не шлюха и не служанка, и сейчас у тебя будет возможность в этом убедиться. Не кричи громко, иначе кто-нибудь решит, что я убиваю короля и, пожалуй, выломает дверь. Неудобно будет, если они застанут тебя с моим членом в твоем прекрасном королевском заду. Послушай совета и обхвати себя одной рукой. Это помогает. Вот так… И расслабься, тогда будет не так больно…

Больше он ничего не говорит и без дальнейших проволочек приступает к действиям. Джон всё равно вскрикивает. Довольно громко. Просто счастье, что никто в этот момент не проходит мимо двери лорда-протектора.

Лорд Петир держит слово — мальчику больно. Он стонет и всхлипывает совсем не от удовольствия. А Бейлиш закрыв глаза и не обращая внимания на стоны, обхватывает его за бёдра и снова пытается понять, есть ли разница… Кожа у молодого короля довольно гладкая и мягкая. Его можно было бы принять за крестьяночку. Почти.