Шрифт:
Через два месяца – второй!
Прилетела мать. Парня еле откачали. Он остался жив только благодаря случайности – таланту капитана медицинской службы, что жил в этой беспросветной провинции без всяких надежд выехать в большой медицинский свет. Тем не менее капитан Братищев постоянно надоедал своему руководству, заставляя его выписывать новейшую зарубежную и нашу литературу, журналы, материалы конференций и симпозиумов… И если бы капитана Братищева не посылали пару раз в Карловы Вары и Краков на медицинские симпозиумы войск Варшавского пакта, он не смог бы спасти курсанта Макарова. Не смог бы сделать ему после суицида с особыми мозговыми последствиями труднейшую, замысловатейшую операцию на открытом черепе, которую он, можно сказать, «спер» у румынского молодого профессора Думитриу.
Капитану Братищеву, как говорили в округе, была на роду написана карьера какого-нибудь Юдина или Вишневского. Но он сидел за байкальскими водами и его даже не повысили в звании. Он изредка поражал малую республику уникальными, подобными «макаровской», операциями. А уж совсем осведомленные люди объяснили хлопотавшей за врача Людмиле Михайловне, что на него «глаз положил» командующий округом. Вкупе с первым секретарем обкома. Люди они пожилые, больные! И им свой «чудо-врач» важнее, чем многие другие привилегии огромного – «как четыре Франции» – богатейшего, отданного им в откуп, когда-то каторжного, а теперь согласно сводкам и социалистической печати процветающего края.
Ванька Макаров, наконец вернувшийся в Москву, был ошарашен двумя неожиданностями – что он инвалид «первой глупости» и может жить на пенсию по инвалидности до конца своей жизни. И вторая – что в новой, выделенной под «Бретань» родительской квартире ему практически нет места… Молчаливый, вечно мрачный, как-то странно образованный… он даже самой своей почти двухметровой фигурой мешал своим родителям!
Может быть, все это случилось бы само собой… Но Ванечка… Ванюша… Иван стал чаще бывать у бабушки – у Марии Ивановны. Сначала он якобы интересовался огромной библиотекой деда, которую, несмотря на все протесты Марии Ивановны, тот сумел сохранить и преумножить во все нелегкие их годы. Мальчишка то засыпал с книгой на дедушкиной тахте – не будить же его на ночь глядя! – то сразу говорил, что прибыл дней на пять – семь – «эти приехали».
Первое время Лялечка еще присылала с ним неподъемные сумки с припасами, но постепенно это сошло на нет. И Мария Ивановна была вынуждена исхитряться целыми неделями кормить двоих на свою крошечную пенсию.
Тогда и оценил Ванька выгодность своего инвалидного положения. Его пенсия в одно прекрасное утро была передана в руки Марии Ивановне. Несмотря на ее слабое – скорее условное – сопротивление.
Однажды засыпая, погружаясь в замедленный, чуткий сон, Иван Макаров неожиданно понял, что единственная его защита в жизни – это спящая в другой комнате, маленькая, голубиной души и неистребимой наивности, его бабушка.
«И не дай Бог! Не дай Бог! Не дай…»
Все его огромное, нелепое, исковерканное, все помнящее, но все равно могучее и детское тело сотряслось в таком пароксизме рыдания, что только любовь спасла от приступа, от специальной клиники, от нескольких месяцев ужаса. Любовь – которая выражалась в простой боязни разбудить и испугать бабушку.
В ту ночь Иван Макаров впервые задумался: а что такое любовь? В своем зенитном значении?
Наутро он был так приветлив и нежен с Марией Ивановной, что это привело ее в некоторую растерянность. «А не подвел ли меня маразм? И не забыла ли я день своего рождения или день ангела? Может быть, он был сегодня?»
Нет, все ее праздники крепко стояли на других числах, а в это утро, очевидно, произошло что-то иное. Она посмотрела на внука и вдруг подумала: «Как он похож на Лялечку! А главное – на Михаила Михайловича – молодого…»
Она вздохнула, опустилась на табуретку и тихо заплакала, почти заскулила, как маленькая, беленькая, чистенькая собачонка.
– Ба? Ты что?! – басом, но тоже на грани слез спросил Иван.
– Как хорошо, что ты вырос! Что ты не где-то, а рядом со мной… Я так тебя люблю! – Она обняла его, прижалась щекой к его пряжке и добавила: – И еще… Мне стало спокойно. Я ведь такая трусиха! Миша всегда надо мной смеялся. А уж когда он умер…
Ваня осторожно погладил ее белокурые, чуть-чуть подкрашенные волосы и тихо, почти шепча, произнес:
– Сегодня ночью я тоже об этом думал.
Они посмотрели друг другу прямо в глаза. И мальчик добавил, отводя взгляд:
– Бывает, что просто не спится. От дум… Ведь бывает, правда, ба?
– Конечно, бывает.
Мария Ивановна вздохнула и закрыла глаза от короткого, такого предательского счастья. – Ведь только и жди! Только и жди…
Когда Анна Георгиевна подходила к дому Романовых, то решила, что половину сосисок она, конечно, отдаст.
«Как же я сразу не подумала?! На двоих надо было покупать! Парень-то растет. Его сейчас кормить и кормить надо!»
Как всегда, Анна Георгиевна несла подруге сладкий, на скорую руку испеченный пирог. Это была традиция и вечный повод для восторгов Марии Ивановны. Сама-то она, кроме сосисок, яичницы и вдовьего супа, ничего готовить не умела. Покойный ее Михаил Михайлович всю жизнь прожил всухомятку…
Неожиданно Анна Георгиевна остановилась, не дойдя до парадного Романовой каких-нибудь пяти-шести шагов.