— Нет-нет, спасибо! Мы устроимся с Мишей у него, заодно и поговорим. Не часто доводится побыть вдвоем.

Хозяева приготовили в боковушке вторую постель — на полу. После короткого спора Михайлов все-таки заставил друга лечь на кровати. Лампу погасили и какое-то время лежали молча. Но вскоре Мясников нарушил молчание:

— Миша, сколько тебе лет?

— Скоро стукнет тридцать два, — и засмеялся. – А что?

— Да ничего, просто подумалось, что тебе довелось испытать за это время. Мне кое-что рассказывал Исидор Любимов. О тебе ведь в Иваново-Вознесенске целые легенды ходят.

— Иваново-Вознесенск сделал из меня революционера, — задумчиво проговорил Михайлов и вдруг предложил: — Хочешь, расскажу?

— Конечно.

— В пятом году мне пришлось переехать из Петербурга в Москву. Стал работать в Московском комитете партии. Но в начале мая был командирован в Иваново-Вознесенск. Там были сконцентрированы крупные силы рабочего класса. Условия жизни и работы — очень тяжелые: изуверская система штрафов, разных поборов, издевательства. Люди темные: по народному образованию Иваново-Вознесенск занимал во всей России одно из последних мест. Основательно сам засел за литературу, особенно — за работы Ленина. Удалось изучить историю революционной борьбы не только в России, но и в других странах, много времени уделял военной науке. Одним словом, и многое понял, и многому научился. Познакомился с Афанасьевым, Ноздриным, Варенцовой. Милые и добрые люди, настоящие революционеры. Мы создали регулярно действующие кружки, один из них даже был прозван Академией — так много давал он в деле обучения рабочих. Обзавелись типографией, которая печатала партийные издания, листовки, бюллетени. Мы их широко распространяли. Мне самому приходилось в то время очень много писать. Дальше — больше. Начали создавать отряды рабочих, которые именовались милицией. Обучили их владеть оружием, тактике уличных боев. Даже организовали производство оружия своими силами. Когда в декабре в Москве вспыхнуло вооруженное восстание, я с группой иваново-вознесенских и шуйских рабочих немедленно выехал туда. Сражались на баррикадах Красной Пресни, на Триумфальной площади...

— За это тебя и арестовали?

— Да. В ночь на 24 мая 1907 года. Схватили и посадили в шуйскую тюрьму. — Михайлов снова улыбнулся. — Знаешь, как меня в то время поддерживали рабочие! Повсюду прекратили работу, требовали моего освобождения. Царские холуи, чтобы раз и навсегда расправиться со мной, сфабриковали дело: якобы я покушался на жизнь урядника Перлова. В январе 1909-го состоялся суд. Конечно, приговорили к смертной казни через повешение. И висеть бы мне, Саша, если бы не протесты. Со всех сторон, вся общественность! Высшим судебным инстанциям пришлось отменить приговор. Охранке удалось добиться, чтобы меня судили по делу Иваново-Вознесенской партийной организации, — четыре года каторжных работ. Но, знаешь, слишком уж я насолил охранке, чтобы она довольствовалась четырьмя годами. Снова вытащили на свет божий дело о покушении на Перлова, и в сентябре десятого года я в третий раз предстал перед судом. Итог его был ясен с самого начала: смертная казнь. И опять многие люди поднялись на мою защиту. Но, сказать по правде, в то время я думал, что это конец. — Михайлов сделал небольшую паузу, а затем продолжал: — В камере смертников вместе с другими такими же, как я, дожидался своего часа целых семьдесят суток. Сидишь и ждешь, что вот-вот откроется дверь и пропитый голос назовет фамилию и прикажет: «Выходи с вещами!» Не спал каждую ночь до четырех утра: если к тому времени не вызывали — значит, у тебя еще сутки жизни. И вот знаешь, Саша, — Михайлов опять улыбнулся, — там, в камере смертников, я загадал: если выучу английский — долго жить буду. И так взялся за работу, будто действительно от этого зависело, жить мне на белом свете или не жить. И выучил английский! Заодно хорошо поработал и над литературой по политической экономии, праву и нравственности. Переворошил массу материалов на военную тему. Вот так, дорогой Саша, а ты удивляешься, что я по-белорусски пробую говорить.

— А как ты литературу доставал?

— Требовал, жаловался, ругался. И знаешь — давали. Очевидно, принимали за чудака.

— И как ты избежал казни?

— Я считаю, что меня спасал весь народ.

— Да-да, помню, писали в то время газеты...

— Протест и требования отменить приговор были настолько массовыми, что в конце концов я отделался шестью годами каторги. В совокупности с предыдущим приговором по делу Иваново-Вознесенской организации — десять лет. И очутился я в далеком таежном сибирском поселке Манзурка. Встретился с Иосифом Гарбузом. Вечера проводили в спорах с эсерами, меньшевиками, анархистами, которые там отбывали ссылку. Здорово нам помогал Ленин — достали несколько его работ. Какое счастье, что у нас, большевиков, есть Ленин! — Михайлов сделал небольшую паузу и говорил дальше: — Потом — новый арест. Группу в четырнадцать человек погнали тайгой в Иркутск. По дороге я бежал. Приехал в Читу, местные товарищи помогли с документами, и я под видом дворянина Владимира Василенко стал работать в губернском переселенческом управлении статистом. Занимался вопросами частных предприятий в Забайкалье. Там и познакомился с Соней... Софьей Алексеевной...

— С Соней? Погоди-погоди, дружище. Кто она?

— Соня — дочь революционера. Ее отец был сослан в Верхнеудинск, там она родилась и училась. Замечательная девушка, решительная... красивая.

— Так-так, — тихо засмеялся Мясников, — раз красивая, значит, влюбился. Признавайся!

— А что скрывать? Люблю я ее, Саша, да и она, по-моему, любит меня. Ну ладно, давай спать.

— Давай. Спокойной ночи. А Соню вызывай сюда, не томись.

Мясников уснул скоро, а к Михайлову сон не шел. Воспоминания о Соне взволновали его, и теперь, лежа с закрытыми глазами, вспоминал радостные и тревожные дни, прожитые в Чите. Ему приходилось много работать: выступать с лекциями в Верхнеудинске, на станции Мысовой, у углекопов Тарбагайских копей, у рабочих Петровского завода.

Свободные вечера они обычно проводили с Соней. Бродили по Дамской улице и вели разговор обо всем: о революции, о переменах, которые она принесет, о литературе. Но ни разу ни слова не было сказано о любви. Однажды, когда заговорили о Пушкине и он начал читать по памяти «Евгения Онегина», Соня вдруг остановилась и, глядя прямо ему в глаза, сказала: «Если у меня когда-нибудь родится дочь, я назову ее Татьяной». И тут лицо ее густо покраснело, она смутилась и пошла вперед. Михайлов догнал ее и впервые взял под руку. Соня не отстранилась, и они молча прошли весь оставшийся до ее дома путь.

Михайлов закинул руки за голову: «А что, если действительно написать ей: пускай бы приехала в Минск. Но имею ли я право? Вообще, имеет ли революционер право на личную жизнь? Соня, милая, далекая Соня! Если бы ты знала, как я тоскую здесь без тебя!»

Но тут ему почудился другой голос, который возражал: «Ну, во-первых. Соня сама революционерка. А во-вторых, неужели ты не видишь, что дни царизма сочтены?»

И вдруг Михайлов совершенно четко понял, что вопрос решен и что завтра он обязательно напишет Соне: «Приезжай!»

Сообщение Страсбурга из Московского охранного отделения, незамедлительно переданное в Петроград, вызвало там настоящий переполох. Еще бы: в прифронтовом Минске, в других городах Белоруссии создана, организационно закреплена и активно действует мощная партийная организация. Что всего хуже — она имеет свои отделения в войсках. Через эти отделения подпольный комитет поставляет на передовую различную марксистскую литературу, листовки, которые подрывают боевой дух, деморализуют армию.