Самойлов лишь головой покачал.

– Убийство может быть политическим, господин штабс-капитан, и совершили его чекисты. А Фролов прежде всего большевик, а уж только затем борец с преступниками. Одно дело, помочь Вам в розыске убийцы, и совсем другое, выдать кого-либо из чекистов контрразведке противника.

– Гадать не будем. Во всяком случае, пусть Фролов, все-таки, встретится со мной, и сам мне приведёт свои доводы. За сим позвольте откланяться. Не прощаюсь, поскольку уверен в нашей скорой встрече вновь. На днях загляну к Вам, уж не обессудьте. А если будут какие-либо новости - дайте условный знак. Например, этот замечательный цветочек на окне передвиньте, что ли, из правого угла в левый.

Северианов уже выходил, когда в спину прозвучал вопрос:

– Не соблаговолите ли пояснить, господин штабс-капитан, почему уголовным преступлением вдруг заинтересовалась контрразведка?

Северианов улыбнулся: он все-таки сумел пробудить интерес старого сыщика. Вышел на улицу, скорее, по въевшейся привычке всегда осторожничать и путать следы, чем по необходимости, прошел два квартала, спустился по улице Кабинетской и только тогда поймал скучающего лихача.

– Развлечься желаю, почтеннейший!
– весело сообщил он извозчику.
– Давай-ка к дамам, к самым шикарным, не каким-нибудь замухрышкам, а самым-самым! Понимаешь? Которые не для купчишек или студентиков, а для сливок общества.

– Те, которые для сливок - дороговаты, ваше благородие, - рассудительность ответил извозчик. Северианов лишь беззаботно махнул рукой.

– Один раз живём! Не сегодня-завтра в бой, а на тот свет ничего не заберешь. Гулять, так гулять! Вези к самым дорогим, так, чтобы я доволен остался, тогда и ты в накладе не будешь, не обижу!

Отец Василий так же соответствовал Настиному ожиданию, как соответствует морозная декабрьская ночь где-нибудь в окрестностях Новониколаевска июльскому жаркому полдню на Манежной площади Москвы. Говоря откровенно, она ожидала увидеть человека пожилого, с подобающим могучим брюшком, пристально разглядывающими всех и вся хитроватыми, в меру жадными глазами. Густые тяжелые брови, тучный карминово-красный нос, багровеющие мясистые щеки в обрамлении длинной седой бороды. Дорогая ряса, темно-бархатная скуфья на голове, складень на серебряной цепочке. В меньшей степени она рассчитывала, что искомый персонаж будет напоминать юного, но благородного героя чеховской "Дуэли". Поэтому с неподдельным изумлением Настя разглядывала высокого молодого мужчину гренадерской стати с гладко зачесанными назад волнистыми волосами и великолепнейшей стильной бородой a-la Джузеппе Фортунино Франческо Верди. Умные пронзительно голубые глаза, доброе, чуть ироническое волевое лицо, широкие плечи. Стоит мысленно сменить рясу на полевую форму - красавец офицер, какими их рисует воображение юных барышень. Держался отец Василий запросто, прапорщику дружески пожал руку, Насте с улыбкой кивнул, провел обоих "расследователей" в трапезную, где раскаленный самовар уже пел басом: "Внииииз по мааатушкеее, по Волге, по Вооооолгеее!.." Грибной суп, разваристая душистая пшенная каша с тыквой, чай с травяным сбором: мятой, мелиссой, зверобоем душицей и морошкой, овсяные коврижки - все это тут же напомнило Насте, что последний раз она сегодня перекусывала лишь белоносовскими бутербродами, да и то уже давненько.

Прочитав вполголоса благодарственную молитву перед едой, отец Василий жестом показал: все разговоры потом, не стоит перемежать утоление чувства голода словоблудием. После городской духоты приятная прохлада трапезной и простая, но необыкновенно вкусная пища словно влили новые силы, Настя почувствовала себя вновь бодрой и готовой к новым сыскным трудам.

– Отец Василий, - обратилась она к дьякону.
– Вы арестовывались ЧК во время нахождения у власти большевиков?

Отец Василий кивнул.

– Было такое роковое событие, увы.

– Вас арестовали, как духовное лицо?

– Ну что Вы, Настя! Просто меня опознали, как бывшего офицера, решили, что я заговорщик и ...

– И что же? Вам удалось бежать?

Отец Василий весело, задорно рассмеялся, словно горсть серебра рассыпал.

– Сбежать? Нет, все гораздо проще: поначалу свершилась трагическая случайность, после другая, уже счастливая. Хотя то, что нам кажется случайностью, на самом деле - Божий промысел. Мы пытаемся случайностям сопротивляться, противоборствовать, упрямимся, супротивничаем. Это то, что называется, гордыней. А суть в смирении. Смирение человека состоит в том, что он во всем полагается на милость Господа и четко понимает, что без Него он не сможет ничего достигнуть. Нужно верить в Бога, верить в доброту, порядочность, честность. Так один мой знакомый оказался подлецом - и меня арестовали. А другой мой хороший приятель всегда был порядочным человеком - и меня выпустили. Жизнь - она как маятник часов: сначала раскачивается в одну сторону - и у нас все хорошо, но потом наступает противоход, и кажется, что все рушится, летит в бездну. А это, всего-навсего, обратное движение маятника часов, восстановление равновесия. Верьте, ждите - и все придет в норму!

– Если ударили по правой щеке - подставь левую?

– Совершенно наоборот! Если вы ударили кого-то когда-то по щеке, или по голове, не удивляйтесь, если вас ударят в ответ. Только, возможно, не сразу, а по прошествии времени, когда все стерлось из памяти и вы удивитесь, как же так, за что? Суд и наказание над сделавшими зло предоставлено Господу: не бейте никого по щеке - и вас не ударят в ответ. Я в своей прошлой жизни слишком много бил, и бил не только по щекам. И когда за мной пришли чекисты, понял, что сотворенное мною насилие возвращается ко мне, как тут не усмотреть Божий промысел?

Отец Василий говорил слишком спокойно, Веломанская вдруг ужаснулась:

– Но вас же могли расстрелять?

– Вы знаете, Настя, как бы то ни было, но воевал я всегда честно, на равных с противником, безоружных не убивал, шансы всегда равны были, либо ты, либо тебя. Сейчас я пытаюсь надеяться, что подлостей не совершал, стараюсь верить в людей, в пристойность, благородство; верность , справедливость, наконец... Зампредседателя ЧК, Иван Николаевич Троянов, оказался моим хорошим приятелем, бывшим однополчанином, когда-то служившим под моим началом. Он уже тогда был большевиком, вел среди солдат агитацию, распространял листовки, звавшие бойцов повернуть оружие против зачинщиков кровопролития... В военное время это грозило ему расстрелом. И вот сейчас мы снова встретились. Он спросил только, виновен ли я? Только честно, как на духу. А потом выпустил.

– А если бы вы были виновны?

Отец Василий задумчиво огладил бороду. Пронзительно изучающе посмотрел Насте в глаза. Вздохнул.

– Время ныне страшное, брат идёт войной на брата, бывшие фронтовые товарищи стреляют друг в друга. Или мы, или нас. Если бы я, действительно, боролся с большевиками с оружием в руках - меня бы не выпустили, а в условиях гражданской войны, расстреляли, однозначно. Без вариантов. Возможно, не случись Троянову быть зампредом местной ЧК, так бы и произошло.