Шрифт:
Эх, яблочко,
Да постоянное,
А буржуйская власть
Окаянная!
Эх, яблочко,
Да покатилося,
А власть буржуйская
Провалилася!
Северианов улыбнулся.
– Было бы удивительным, если бы они потребовали от Вас "Белой акации грозди душистые", "Вдали показались красные роты, ружья в атаку! Вперёд пулемёты!" или "Боже царя храни", согласитесь. Вдвоём всегда отдыхали?
– Обычно, да. В тот раз, когда Оленецкий с морфием перестарался, во всяком случае.
– А ему не могли помочь?
– Что?
– Его не могли убить? Оленецкого.
Удивление нелепости данного предположения было так искренне, что кукольные глазки мадемуазель Жанны распахнулись по лягушачьи, а кокетливые ямочки на щеках выразили полнейшее несогласие.
– Да Вы что! Каким образом?
– Например, подменив шприц на другой, со смертельной дозой? Не задумывались об этом?
– Да что Вы, господин штабс-капитан! Кто бы это мог сделать?
– Да, собственно говоря, кто угодно. Вы, Башилин, банщик Трифон Тимофеевич. Кто-то ещё...
– Да как Вы могли такое предположить!
– ужаснулась мадемуазель Жанна.
– Я!? Зачем? Трифон Тимофеевич? Быть не может!
– Не может, или Вы не предполагаете подобного?
– Конечно, не может быть!
– Вы столь уверены? Подумайте хорошенько. Я, например, считаю, что многие желали смерти комиссару Оленецкому. И Вы, в том числе, нет? Или вам доставляло удовольствие даровое обслуживание чекистов? Во имя, так сказать, мировой революции? Или вам просто приятен был Григорий Фридрихович?
– Да никогда я об ужасе таком не задумывалась. Грех на душу брать!
– Так ведь его не зарезали, не придушили удавкой, не застрелили. А чтобы просто заменить один шприц на другой не требуется ни большого мужества, ни отменной физической силы, ни умения метко стрелять. После смерти Оленецкого Вы получали ангажемент на "субботники"? Нет? Ну, вот видите.
Мадемуазель Жанна затряслась. Северианов чувствовал: она не лжет. Да и, положа руку на сердце, хлипковата была госпожа Орлова для подобных дел. Однако, ее могли использовать вслепую, обмануть, либо просто запугать. Или, наоборот, пообещать за подмену шприца манны небесной. Та же мадам де Лаваль. Как версия слабовато, но, в конечном счёте, смерть Оленецкого хозяйке веселого дома тоже некоем образом выгодна. Или кто-либо из офицеров-заговорщиков. Гадать можно сколь угодно долго, доказать что-либо затруднительно, несбыточно и мало исполнимо. Во всяком случае, пока.
– Расскажите, как все происходило. Подробно, ничего не опуская.
Он слушал мадемуазель Жанну, иногда задавал вопросы. Нет, ему не было интересно повествование о культурном отдыхе, банных похождениях чекистов, он искал нестыковки, неточности, зацепки. Северианов мало верил в чудеса и случайные совпадения. В смерти обоих сотрудников ЧК, если отбросить беспричинную непредвиденность, просматривалась умелая рука опытного дирижера, постановщика таких несчастных случаев. Перед крупной операцией по ликвидации контрреволюционного подполья, в самый последний момент, Новоелизаветинская ЧК оказывается обезглавленной. Председатель и его заместитель погибли, третий руководитель, Башилин, скомпрометирован. Ни стрельбы, ни засад - красивый, изящный этюд, с отвратительной нарко-сексуальной подоплекой, чекисты же еще и в виноватых остались.
– Сколько человек было в помещении бани?
– Всего четверо: я, Оленецкий, Башилин, Трифон Тимофеевич.
– Все?
– Все.
– Парильщик, цирюльник, буфетчик, мальчик, поломойка?
– Нет, говорю же Вам, Трифон Тимофеевич всех отпустил.
– Сам парил, сам веники замачивал, подносил чистое бельё, чай заваривал, убирал, и все сам? Вы в этом уверены? Может быть, не заметили просто или про кого-либо не знали?
– Да нет же, с этим строго было, Трифон Тимофеевич всю обслугу отсылал.
– Почему так?
– Башилин требовал. Во избежание излишней огласки. Трифону Тимофеевичу сколько раз грозили: рот на замок, Триша, молчком. Чтобы ни одна живая душа...
Конспираторы великие, подумал Северианов, рыцари плаща и кинжала, бойцы невидимого фронта. Об их культурном отдыхе не известно только слепому. Он продолжил расспросы. Сколько помещений в бане? Сколько раз ходили в парилку? Поодиночке или все вместе? Если поодиночке, то в каком порядке? Не помните? Так припоминайте, надо припомнить! Какими вениками парились? Что пили? Сколько? Кто сколько выпил? Вопросы сыпались один за другим, их было множество, не счесть просто, казалось, Северианова интересовало все, даже такие подробности, на которые обычный человек не то что внимания не обратит, но и не подумает даже. Он ввинчивался вопросами в голову мадемуазель Жанны, словно закручивал шуруп в дерево. Сколько шаек было? Где Трифон Тимофеевич хранит веники? Сколько раз выходил? Какие запоры имеют двери? Сколько окон всего? Все ли были закрыты? Снимал ли Оленецкий с мизинца маленькое золотое колечко перед тем, как идти в парилку? Нет? Точно нет? А что, кстати, за колечко было? Точно золотое? Женщина перестала не только плакать, но и, вообще, что-либо понимать; эмоции кончились, отвечала монотонно, словно механизм. По мере ответов, Северианов нашёл несколько лазеек, уязвимостей, щелей, сквозь которые можно незаметно проникнуть в баню, аккурат, в самый разгар веселья, подменить шприц и также инкогнито удалиться. Пора было ретироваться. Обессиленная мадемуазель Жанна, казалось, даже не заметила его ухода, с мадам де Лаваль Северианов чопорно попрощался, галантно поцеловал ручку, пообещал не забывать. Мадам обворожительно улыбнулась ему и сказала, что всегда будет рада такому дорогому гостю, пусть заходит запросто, по-дружески. На этом они расстались, продолжая улыбаться.
На город мягко опустилась ночь, и Северианов решил отложить визит в баню. Пройдя вниз по улице, поймал лихача и кивнул:
– Давай к Фаддеичу, любезный! Адрес известен?
Глава 10
Трактир - низок Фадея Фадеевича Евстратова находился хоть и на окраине, но в "литературном" месте. Парадным солдатским строем маршировали плечо к плечу улицы Писарева, Жуковского, Достоевского, Некрасова, Лермонтова, Пушкина, Карамзина, Крылова, перпендикулярно им двигались улицы Короленко, Лескова, Белинского, Тургенева, Чехова, Толстого и, неизвестно по какой причуде, примкнувшей к ним, улице Ермака. "Писательская слобода" - так между собой называли жители улиц это место, а трактир, соответственно, "Евстратов двор", а чаще "Двор Фадеича". Здесь коротали время между поездками лихачи, здесь же можно было переночевать во вполне приличных нумерах, внизу, в зале, подавали парную телятину, расстегаи, румяные пироги с рыбой, студень, жирные, наваристые щи, гороховый кисель и крепкий, густой чай, заваренный с брусничным листом, зверобоем и мятой. При желании можно было заказать и самогонки, отборного пшеничного первача: "гуся", "диковину", "мерзавца".