Избранное
вернуться

Петровых Мария Сергеевна
Шрифт:

Не спится. Не спится многогрешной.

Главное — себя не потерять, не потерять мысль.

Надо написать Карякину об его книге, Галлаю об его книге, Леве об его книге. И потом Лакшину.

* * *
Не даете мне покою, Недописанные строки! То как будто под рукою, То как будто за рекою, Где закат горит далекий. Всю-то жизнь меня губили Ваши горькие упреки. Я боюсь, что и в могиле Не дадите мне покою Бессловесною тоскою. Хоть бы вы меня забыли, Недописанные строки!
* * *
…Но у вьюги лучше получалось, Оттого-то мне и замолчалось.
* * *

<…> Ахматова была гениальным читателем Пушкина. Точность ее прозрений ни с чем не сравнима. Она — дар Пушкину, драгоценный дар. (Особенно если подумать о беспомощности пушкинистов-профессионалов. И все же благодарность им — С. Бонди, Т. Цявловской за многое).

Дело не только в «силе родства биографий» — в силе ее несравненной любви к Пушкину и несравненном понимании.

В ненависти к Н<аталье> Н<иколаевне> я с Ан. Ан. всегда была единодушна. И если теперь сиротство мое непоправимо, то больнее всего оно здесь. Ни одна душа на свете не знает, чем Ан. Ан. была здесь — в любви, в узнавании, в понимании П<ушкина> для меня, да и я для нее была в этом — всех ближе. Не стихами, а именно этим я ее иногда изумляла и была близка. Тут я совсем осиротела. Нет ни одного человека на свете, с кем могла бы я об этом говорить.

* * *

Очень я огорчалась, когда Б<орис> Л<еонидович> лишился своих лошадиных зубов. Они его не портили — была совсем особая красота: коня и человека. Но об этом уже писали — и в стихах и в прозе.

* * *

В переводы лир<ических> стихов Ан. Ан. не верила. Она ведь в переводе была буквалисткой. Она переводила много, но переводчицей никогда не была.

А вот насчет маршаковских сонетов она (Ахматова) не совсем права. Поди разбери в английском «он» или «она»? А по всему контексту — как говорил мне Маршак — получается все-таки — она. Да и по содержанию: ведь тут часто трое — двое мужчин и одна женщина. Один из них ее любит, другой ревнует, говоря упрощенно. Маршак — великий разъяснитель. В прозаических кусках пьес Шекспир говорил — на теперешнее наше восприятие — очень смутно, вычурно, витиевато. Так же, вероятно, и в сонетах. М<аршак> все прояснял, высветлял смысл, м<ожет> б<ыть> — схематизировал. Конечно, если говорить о 66 сонете, перевод Пастернака неизмеримо сильнее и точнее.

* * *
Что помнится? Торцовая Тверская, У Иверской мерцанье свечек ярых, Садовое кольцо — кольцо бульваров, … … … … … … … … … Как быстро сгинуло твое величье, Как быстро изменила ты обличье, Полвека — малый срок … … … … … … … … … … …) Не зная, не любя, Калечили тебя, Москва родная, Увечили тебя. … … … … … … … … … … … Вдыхая жадно пыль твоих развалин, Как, вероятно, был доволен Сталин, Что нет Москвы … … … … … … … … … … … Я в ранней юности еще застала Следы былых веков. … … … … … … … … … … … Их поубавилось, но было много, И колокольный звон Еще звучал, хоть глухо и убого, Почти не запрещен. На Якиманке он звучал по-царски, Весь воздух серебря. Езжал на Якиманку Луначарский Послушать звонаря. … … … … … … … … … … … Он был от Станиславского, из МХАТа, И очень знаменит. Глубокий, переливчатый, богатый, Тот звон в ушах стоит. То новой власти было лишь начало — Девятая весна. Давным-давно та церковь замолчала, Быть может, снесена.

… … … … … … … … … … …

* * *

Стала я часто сердиться, — это плохо. Впрочем, всегда ли плохо? Перечитываю Петра I-го. Как все это давно было: II МХАТ, моя жизнь — этим спектаклем.

Влюбленность в Петра — Готовцева.

А сердилась я с утра, вспоминая, как в конце 40-ых годов N. блудил с версией о том, что Петр был сыном грузинского царевича, и невнятно ссылался на покойного Толстого. М. б., Толстой и грешил, возможно, и он был не безупречен в смысле подхалимажа? Очень возможно, судя по некоторым записям. Но — не знаю. N. явно рассчитывал, что его болтовня станет известной. Ужасно бессовестный тип. Впрочем — нет, не бессовестный, совесть есть — но он непрерывно ее продает и от этого терзается, т. е. раньше терзался, теперь — не знаю как.

Я правильно сержусь на него.

Конъюнктурщик, карьерист.

* * *
Я в сумерках иду по улице шумящей. Мне с неба на плечо садится стрекоза. Откуда ты взялась?.. Как залетела ты из чащи? … … … … … … … … … … … … Нежданная моя, внезапная краса!

… … … … … … … … … … … …

* * *
Смилуйся, Господи! Мукой любою Ты мне воздай за позор многолетний. Боже, дозволь мне предстать пред тобою С чистою совестью в час мой последний.
* * *

Смысл жизни не в благоденствии, а в развитии души.

* * *

Если бы я смогла написать статью о поэзии Пастернака — я бы эту статью так и назвала: «Всесильный бог деталей».

* * *
Я счастливее многих Я мертвых не забываю Сердце мое — кладбище без конца и без края. Я не лучше других, не чище Я только богаче Я думаю об умерших Как-то иначе. Для меня они не умерли Не говорю в прошедшем времени Я никого не забыла Не говорю — любила А говорю — люблю.