Коненос продолжал осматриваться с изумлением энтузиаста. С потолка на цепях свисали блестящие предметы, извивающиеся и дрожащие под слепящим светом медицинских люменов.

– А ты знаешь, что наш командор получил нужные ему курсовые пеленги.

Вон Калда кивнул.

– Он прислал мне сообщение.

– И что каждый корабль, который он смог вызвать, находится в варпе. Треть сил всего Легиона. Представь себе.

– А Палатинский Клинок?

Коненос метнул в апотекария усталый взгляд.

– Эйдолон все так же очарован им.

Они вошли в длинную низкую комнату. Рифленые стены в форме железных эллипсов были усеяны обращенными внутрь шипами. Поступавший из тускло-красных сетчатых панелей воздух был горячее, чем в других помещениях.

– Командор всегда очаровывается новинками. Это пройдет.

Из фильтров на полу поднимались кольца пара, извиваясь, словно внутренности. Сверху доносились странные звуки, больше не похожие на мучительные отголоски пытаемых людей, но напоминающие лай или звериный скрежет.

– Ты его лучше знаешь, – сказал Вон Калда. – Но возможно будет мудрее не предполагать слишком многого. Ситуация не та, что была при примархе.

Коненос направился к круглой двери в дальней стене, окольцованной железом и исписанной старыми формами кемошийских рун. Когда оркестратор подошел к панели замка, Вон Калда предупредил его:

– Будь осторожен, брат.

Коненос не отрывал глаз от двери.

– Почему? Что там находится?

Вон Калда подошел к внешнему замку.

– Мой мир, – откровенно ответил он.

Коненос оглядел дверь сверху до низу, вникая в загадочную конструкцию.

– Вот цель, – мечтательно сказал он. – Решение принято. Мы улучшим себя. Мы познаем все, что можно познать. Мы страдали за это решение, и другие также будут страдать за него.

Вон Калда ничего не сказал, но в узком помещении вдруг вспыхнуло предчувствие насилия, напоминая сильный запах страха. Его пальцы чуть приблизились к болт-пистолету в кобуре.

Коненос направился к двери.

– Я бы строго придерживался этой цели. И когда наступит час расплаты, у меня бы не было никаких сожалений. Ты не просто меняешь плоть, мой брат. Ты меняешь миры. Разрываешь вуаль.

Вон Калда напрягся, оценивая, насколько быстро смог бы двигаться.

– Я не делаю ничего без…

– Тише. – Коненос повернулся, приложив палец к губам апотекария.

– Мы с тобой единомышленники. В самом деле. Покажи, что ты сделал.

Вон Калда колебался. Даже сейчас, после всего, что сделал примарх для дела, все еще существовали риски, так как древние запреты тяжело умирали, и познавший предательство Легион мог с легкостью взрастить его в своих рядах.

Затем апотекарий убрал руку от пистолета и потянулся к замку.

– Ступай осторожно, – сказал он. – Следи за тем, куда смотришь.

Он ввел последовательность кодов и стальные засовы отошли. С шипением вытекающего воздуха дверь открылась.

За ней оказался густой сиреневый туман, насыщенный смешанными запахами. Приглушенный лай стих, сменивший тихим шипением. Вон Калда и Коненос вошли внутри, и на миг мрак на пороге поставил в тупик даже их улучшенное зрение.

Когда туман рассеялся, появилось круглое помещение, на стены которого красно-коричневым цветом были нанесены руны. Перед легионерами открылась обшитая бронзой яма за толстым бронестеклом, таким же, как емкости для тел в апотекарионе. Дно ямы было заполнено грудой трупов метровой высоты. Из кусков мяса торчали сломанные кости.

Над трупами присело нечто плохо различимое – ложное отражение, неправильно направленный столб лунного света. Только когда оно пошевелилось, мелькнули рваные образы: терновый венец, белесые глаза, рот с полными губами и извивающимся языком длиной в руку человека. Временами его плоть напоминала женщину, а иногда мужчину. Когда двое легионеров подошли к стеклу, нечто размытым пятном бросилось на преграду.

– Ах, какая красота, – сказал Коненос, благодарно кивнув. – Где ты его достал?