– Франк! – Его лучший друг Карл отставил бокал, который только что полировал. – Расслабься ты. Я просто так сказал.

– Да, но почему?

– Франк, – сказал его лучший друг Карл и озабоченно покачал головой, – иногда я начинаю беспокоиться за тебя.

– Вот это просто отлично, – сказал господин Леман. – Это просто отлично. Я не знаю, хорошо ли в Польше, а вот это отлично. Ты беспокоишься за меня!

– Кто-то же должен это делать, – сказал его лучший друг Карл и погладил его по голове. – Но, несмотря ни на что, я рад, что мы снова работаем вместе.

– Да, – сказал господин Леман. – Я тоже рад.

Дверь захлопнулась, грохнул замок, и господин Леман остался один. Он понимал, что дела его на данный момент обстояли не слишком хорошо, да чего уж там, скорее плохо. Я вляпался в дерьмо, подумал господин Леман, вляпался по самые уши, подумал он. Ему хотелось курить, но он не знал, можно ли здесь курить, было не похоже на то, нигде в комнате – если можно было назвать комнатой это тесное пустое помещение, в котором не было ничего, кроме стола, двух стульев и неоновой лампы, – не было видно пепельницы. А господину Леману почему-то казалось, что лучше тут никого не нервировать лишний раз. Окон не было, а на двери с внутренней стороны не было ручки.

Вот такие дела, подумал господин Леман и попытался вспомнить, как же все так получилось. Сначала все шло нормально, они просмотрели его берлинский паспорт, одобрили его многократную визу и обменяли деньги. Катрин, слава богу, переходила границу в другом месте, у нее ведь был только западногерманский паспорт, это избавило ее от необходимости оформлять многократную визу, но, с другой стороны, ей нужно было, кажется, платить за визу, господин Леман не был в этом уверен, но сейчас это все примерно до лампочки, подумал он. Вероятно, она стоит сейчас где-то в Восточном Берлине и ждет его, пока он сидит тут в каком-то подземелье без окон на станции «Фридрихштрассе» [23] и ожидает решения своей судьбы. Будем надеяться, подумал он, что она там наверху не начнет выяснять, куда я пропал, если она вообще наверху, а я внизу, может быть, это я скорее наверху, а она внизу, подумал он, ему, правда, казалось, будто он сидит в каком-то подвале, но откуда мне знать, подумал он, – из-за многочисленных спусков и подъемов на вокзале он совершенно потерял ориентацию.

Итак, он уже почти пересек границу, когда к нему вдруг подошел человек в форме и спросил, нет ли у него предметов, подлежащих декларированию. Господин Леман ответил: «Нет, насколько я знаю», и таможенник, приветливый толстяк, сказал: «Пройдемте со мной на минутку», а затем попросил господина Лемана вывернуть карманы и выложить все на стол. Сами по себе эти пятьсот марок не были бы проблемой, терзался господин Леман, деньги сами по себе ничего не доказывают. Весь ужас заключался в том, что эти пятьсот марок все еще лежали в том самом конверте, который ему вручили родители, на котором бабушка своим старинным почерком, с вензелями, написала и имя, и адрес восточной родственницы и еще приписала «Восточный Берлин» и подчеркнула, а это считалось явным моветоном в униформированных кругах, в которые угодил господин Леман.

За мою дурость, подумал господин Леман, им следует отправить меня на двадцать лет на лесоповал, дурость, подумал господин Леман, нужно наказывать, а я дурак, дурак, дурак. Таможенник никак особо не отреагировал, то есть не расхохотался ему в лицо или еще что-нибудь в этом роде, он просто сказал: «Ага, a это у нас что?» – и ушел, потом вернулся, отвел господина Лемана в это помещение, усадил на этот стул и закрыл дверь снаружи. И вот он сидел тут. Не стоит, подумал господин Леман, пытаясь разработать стратегию, ломать здесь комедию, надо сразу сказать всю правду, подумал он, это обезоруживает, в любом случае это проще всего, все остальное было бы еще глупее, подумал господин Леман. Он не очень беспокоился, что его сейчас могут заковать в кандалы и отправить в Сибирь, это мало вероятно, подумал он, но ему было страшно неприятно находиться в том положении, в которое он попал. Я завишу от их доброй воли, подумал он, нужно прикинуться дурачком, хотя мне и прикидываться особо не надо, подумал господин Леман.

Дверь снова отворилась, и вошел другой таможенник. Он принес огромную печатную машинку и поставил ее на стол. «Вы пока сидите», – сказал он, снова вышел и вернулся с листом бумаги, конвертом с деньгами, а также документами господина Лемана, которые чрезвычайно аккуратно разложил в ряд на столе, прежде чем сесть, и только потом он посмотрел на господина Лемана.

– Ну, начнем, – сказал он.

– Да.

– Что это за деньги?

– Это мне бабушка дала. Я должен передать их одной родственнице, которая живет в Восточном… э-э… – господин Леман в последний момент сумел остаться в рамках политики разрядки, – в столице ГДР.

– И ее зовут госпожа… – казалось, таможенник только сейчас обратил внимание на конверт, – тут же ничего не разобрать, кто это написал?

– Моя бабушка.

– Кажется, тут написано Хельга Бергнер… она гражданка ГДР?

– Наверное, да.

– Что значит – наверное?

– Ну, она ведь живет у вас, в ГДР, наверняка она гражданка ГДР.

– Попрошу без юмора. И в каких родственных отношениях вы состоите с этой женщиной?

– Кажется, она двоюродная сестра моей матери.

– Вам так кажется?

– Да.

– Что это значит – вам кажется?

– Вообще-то я это точно знаю.

– А как имя и фамилия вашей бабушки?

– Маргарета Бик.

– А ваша фамилия Леман?

– Да.

– И как это все вместе вяжется?

– Ну, моя мама – урожденная Бик, а бабушка – урожденная Шмидт, а ее сестра, наверное, вышла замуж за какого-то Бергнера, я так предполагаю.

– Вы предполагаете?

– Другого объяснения нет. Разве что двоюродная сестра моей матери – дочь кого-то из братьев моей бабушки, тогда она была бы урожденная Шмидт, и тогда ей пришлось бы выйти замуж, чтобы стать Бергнер. Иначе мы не были бы родственниками.