– Девочку? Нет. Моя есть счастья. Не хотеть девочку. У моя есть девочка.

– Где? – Она с нарочитым вниманием оглядела зал. – Где твоя девочка? Твоя девочка сейчас работать? Ловить другой парень?

Дики снова побледнел. Он попытался расправить плечи. Голова кружилась еще сильнее.

– Моя девочка далеко, – сказал он слабым голосом. Она действительно уехала работать, хоть и не в качестве «девочки». Однако – кто ж ее знает – вполне могла быть в постели с другим.

– Ох! Девочка далеко. Тебе надо девочка сейчас. У моя есть хорошая девочка. Первый сорт. Она делать санук. Делать счастье.

– Моя не искать девочка, – упорствовал Дики. – Моя искать Элвисьют.

– Элвисьют?

Дики печально кивнул.

– Моя хотеть искать Элвисьют. Хотеть видеть сегодня.

– Нет проблем, – усмехнулась женщина. – Элвисьют мой друг. Моя звонить Элвисьют, он приходить сюда. Нет проблем.

– Да-да, хорошо, – пробормотал Дики, глядя вслед торопливо удаляющейся хозяйке. «Нет проблем. У этих тайцев всегда „нет проблем“. У лаосцев то же самое. Обманывают ли они тебя, чествуют ли, спасают ли – всегда нет проблем. Май пен рай. Нет проблем. Это что, буддизм, что ли, делает их настолько счастливее и расслабленнее западных людей? Посреди бангкокского хаоса и суеты они только улыбаются и говорят „нет проблем“. Был бы Жан-Поль Сартр тайцем, экзистенциализм превратился бы в комедию положений. Боже ж ты мой!»

За соседним столиком две пары отмечали день рождения. Они были пьянее Дики и в куда более праздничном настроении, поэтому, как только он допил свой стакан и позвал официанта, чтобы расплатиться, они прислали ему на столик еще одну порцию. И радостно уставились на него. Ну, что поделаешь. Он выдавил из себя счастливую улыбку южанина, отсалютовал им стаканом и сделал глоток.

К выпивке он был непривычен. В Лаосе пил редко. Настроение, правда, было хреновое, однако про свои ограниченные возможности он не забывал. Можно, конечно, действовать по первоначальному плану, подождать еще три дня и отправиться к Ксингу в деревню на автобусе, как и было договорено. Или утром поехать автобусом до границы, рассчитывая на то, что Ксинг появится там раньше. Или можно… Нет, это уж слишком. У него, разумеется, имелся поддельный французский паспорт – такой же, как у Дерна (хотя он им никогда не пользовался), но денег долететь до Вьентьяна не было. Он рассчитывал на деньги, которые Дерн должен был привезти из Манилы, имевшиеся же в наличии стремительно заканчивались. После сегодняшнего ужина хорошо, если хватит заплатить за отель, а уж о возвращении в Лаос самолетом и думать нечего.

Пока между тем следовало допить виски. А потом, когда в голове все завертелось, оставалось только подойти, шатаясь, к эстраде, схватить микрофон и, не дожидаясь аккомпанемента, затянуть «Blue Christmas».

Его пение мало напоминало манеру Элвиса Пресли. Да и Дики Голдуайра, признаться, тоже. Он стонал так, как стонала бы банка дешевого собачьего корма, будь у банки дешевого собачьего корма голос. Его пение было таким фальшивым, безголосым и мерзким, что у него самого уши закладывало. Вообще-то он был неплохим исполнителем-любителем и сейчас сам поражался тому, как убого у него получается. Посетители вежливо слушали, отмечавшие день рождения подбадривающе улыбались, а Дики изо всех сил пытался сохранять серьезность. В горле у него пузырился смех, и скоро он почувствовал себя бутылкой шампанского, которую трясут уже минут пять. Если бы пробка, застрявшая в горле Дики, вылетела, взрывом вырвавшегося из него хохота вышибло бы все стекла.

И тут он услышал, как кто-то крикнул низким голосом, голосом американца-южанина:

– Си ю лэйтер, алигейтер! [17]

Дики приставил руку к глазам и, продолжая петь, покосился на дверь: посмотреть, какого соотечественника его жуткое исполнение «Blue Christmas» гонит прочь из заведения; при этом он молился об одном – чтобы это не оказался кто-то, кто может его узнать. Как оказалось, реплика последовала не от уходящего, а от входящего. А именно от монаха в желтой рясе со странным шелковым тюрбаном на голове.

Новоприбывший театральным жестом сорвал с головы тюрбан, явив взорам длинные бакенбарды и высокий черный кок напомаженных волос. Одним движением он скинул и рясу, под которой оказался обтягивающий комбинезон, белоснежный и сверкающий, как замороженное молоко. (Монашеские сандалии, правда, оказались выкрашенными серебряной краской.) Шепот в зале усилился, когда в дверь вошел мальчик и протянул ему гитару – на улице он делал вид, что гитара его.

Раскрывший свое инкогнито Элвисьют вспрыгнул на эстраду, отпихнул Дики костлявым локтем (за исключением кока и бакенбард тощий маленький таец напоминал покойную мать Терезу не меньше, чем покойного мистера Пресли) и вновь проорал – по-видимому, коронное – приветствие:

– Си ю лэйтер, алигейтер!

Когда Дики поплелся к своему столику, Элвисьют уже мурлыкал «Blue Christmas» – подхватил с того места, на котором остановился Дики. Было совершенно очевидно, что поет он заученные слова, вряд ли хоть что-нибудь понимая (для него, так же как для буддистов из публики, Рождество было еще одной странной американской забавой – вроде стрельбы из пистолета, стрижки газонов и психоанализа, к которым тайцы проявляли минимум любопытства), однако пел он так безукоризненно, так совершенно, так точно, что закрой глаза – и поверишь, будто Король Мемфиса, как и его соперник, Царь Иудейский, восстал из мертвых.

Смех, который Дики с таким трудом сдерживал, перестал рваться наружу. Был ли он огорчен? До некоторой степени. И смущен тоже. Но это еще полбеды. Он заметил на ремне гитары Элвисьюта пейджер – наверное, чтобы его могли вызывать на следующую площадку.

«Этот паренек, – подумал Дики, – выступает небось за вечер в десяти местах. В двадцати, черт возьми!» Как средство обнаружения Ксинга Элвисьют был не полезнее карманного дорожного атласа Венесуэлы.

Не успел Дики осознать это, как до него дошло, что, поскольку именно он потребовал выступления Элвисьюта, ресторан, вероятно, вставит оплату этой услуги в счет Дики. А это могло оказаться и сто долларов (или их эквивалента), не считая чаевых. Плюс ужин и выпивка. Если он станет ерепениться, хозяйка вызовет полицию, а это никак невозможно. И он решил смыться.