Сэйв подошла к нему и разрезала ножом грязную, окровавленную полотняную рубашку, придерживая её за воротник, так, чтобы она сползла с плеча. Дария осторожно отвела его руку в сторону.

У неё перехватило дыхание. На плече была рана, глубокая, с рваными краями, и кровь из нее текла мальчику на грудь. Заслышав судорожный вздох, он впервые поднял голову. Лицо у него было всё в пыли и с дорожками от слёз на щеках. Застывший взгляд заплаканных глаз не был направлен ни на нас, ни на какой-либо определённый предмет: они выжидали, отчуждённо и неподвижно, а над ними напряжённо вздрагивали брови. Было понятно — это знак, предвещавший грозу.

— Кто это тебя так? — намерено сухо и деловито спросила Дария, но было уже поздно. Плотина прорвалась.

Это были не бурные, громкие рыдания, а — что еще страшней — тихий, надрывающий душу плач с закушенной губой, плач, от которого становится стыдно за то, что ты не можешь разделить страдания этого ребёнка.

Я пробудилась от оцепенения и выступила вперёд. Взяв Сейв за локоть, я отвела её в сторону и перехватила у неё запястье раненого. Мальчик судорожно всхлипнул и опустил глаза. Кожа у него была тёплая, но, насколько я могла определить, его не лихорадило.

— Поднеси лампу поближе, — велела я Сэйв.

Как следует осмотрев рану, я обратилась к Дарии:

— Мне нужен шовный материал, вода и чистое полотно.

— Прокипячённых тряпок больше не осталось, — ответила та.

Я раздражённо выдохнула, не сводя взгляда со вздрагивающего плеча мальчишки. Кровотечение было несильным, можно было позволить крови немного потечь, таким образом промывая рану. Я посмотрела на светлую макушку ребёнка; вихры спутанных волос прыгали так, словно он весь сотрясался от беззвучного хохота. И тогда я вдруг протянула свободную руку и нежно погладила его по голове.

В ту же секунду дрожь утихла, снова наступило оцепенение, он больше не шевелился. Все тело его словно ждало, прислушивалось, стараясь понять, что скрывалось за моим прикосновением: означало ли оно обещание выздоровления и того, что боли больше не будет, или только пассивное сострадание? Было страшно глядеть, как он ждал, не дыша, ждал всем своим чутко внимавшим телом. Я не находила в себе смелости убрать руку, которая так чудодейственно, в один миг укротила нахлынувшие рыдания.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я.

Мальчик окинул меня робким взглядом исподлобья.

— Арторий, — сипло ответил он, словно только что пережив приступ удушающего кашля.

— Как того известного римлянина?

— Как нового короля.

Я ничего не сказала на это, только сжала губы и стала снимать с него остатки изорванной рубашки. Но тут уже Сэйв подхватила разговор, осторожно расспрашивая мальчишку о том, что с ним произошло. Подобных историй за последнюю неделю нам довелось переслушать немало, пока мы с утра до ночи обрабатывали ожоги, бинтовали раны и накладывали лубки на места костных переломов. Как я поняла из сбивчивого и невнятного рассказа мальчишки, его родители погибли при пожаре, а сам он напоролся на медный штырь при неудачном падении.

Тем временем Дария вскипятила воду, опустила в котелок жёлтые цветки волшебного ореха и несколько полос, оторванных от собственной нижней юбки. Стол на её кухне был завален матерчатыми мешочками с сухими травами и флягами с настоями. Когда я пришла к ней просить взять меня обратно, она сказала, что теперь ей нечем было платить работникам. Массовые беспорядки в городе, вызванные сменой власти, привели к ужасающим последствиям. Процветало мародёрство, грабежи и насилие. Дария лишилась всех свои накоплений, поставки продуктов были приостановлены на неопределённый срок. Большая часть выпивки была украдена, остальное послужило для нужд раненных. Кухня Дарии превратилась в лазарет. Но ей и Сэйв не хватало знаний и умений, многим несчастным они только вредили или же вовсе не были способны помочь. И тогда я предложила свою помощь взамен на ночлег и еду. В моём опустевшем доме всё было перевёрнуто вверх дном, и более я не могла там оставаться.

С тех пор каждый мой день был похож на предыдущий. Испачканная кровью, с воспалёнными от усталости глазами, я проводила долгие часы бодрствования подле чужаков, иной раз по десять, двадцать, тридцать раз проделывая одно и то же, ничего не упуская из виду. Врачевание требовало напряжённого внимания, и поглощённая делом, я забывала обо всём остальном.

Но когда наступал перерыв, я тут же спешила на улицу, взгляд мой бездумно обращался в сторону озера, и хотя я не могла видеть его, зато слышала стон, не требовательный, а скорее возмущённый и обиженный. Едва я успевала подумать о том, что оно тоскует по мне, как сразу же чувствовала хорошо знакомое теперь жаркое биение в груди. Меня мучили томление и жажда, для утоления которой и тысячи глотков оказалось бы недостаточно.

Однако быть человеком означало быть среди людей. И вот я вновь, словно слепая, металась по кухне от стола к скамьям, от одного больного к другому, всё время что-то искала, перерывала полки и ящики, ворчала и сыпала ругательствами, пока наконец не находила то, что было мне нужно. А когда наступала ночь и Дария гасила все свечи, я неподвижно лежала во мраке, а волнующие картины перед глазами сменяли одна другую. «Подумаю об этом позже или никогда», — твердила я, но ничего не могла с собой поделать. Даже во сне, сквозь чёрную пелену забытья пробирались неугомонные мысли — одни и те же, всегда одни и те же, — и я просыпалась утром опустошённой и измученной, словно и не спала вовсе.