– Иди отсюда! Александр Наумович, все?

– Нами установлены два человека, имеющие что-то сказать по арестам школьников, обоим за шестьдесят. Внук Хрущева, видимо, по семейным преданиям, показал: их арестовали за несознательность – знали, что Шахурин готовится убить, и не донесли. И второй, – протянул порыжевший газетный лист, «Строительная газета», – старший брат Степан Микоян.

В никому не нужной газете («Репрессии не обошли стороной нашу семью»), старческими челюстями прожевывалась «трагическая, с невыясненными мотивами история», и вдруг необъяснимый перескок – арестован шестнадцатилетний брат Вано, потом Серго. Допрашивал зловещий Шейнин. Его сменил кровавый Володзиевский.

– Лев Емельянович, – следил за переползанием моего указательного пальца Гольцман. – Фигура. Комиссар госбезопасности. Генерал-лейтенант. Расстрелян по делу Берии.

То есть палач и садист начал шить невинному подростку дело из «ребячьих игр в войну»; «сильно мучили допросами, не давали спать», но про пытки ничего нет; сослали на год в Таджикистан.

– Что означает «ребячьи игры в войну»? При чем здесь Нина?

– Дальше почитай.

И все прошло и начало зарастать, но в страшном 1949 году император, не забывавший ничего, вдруг заглянул в нутро Микояна, вытащил его влажную, дрожащую душу и разгладил на жесткой ладони.

– Анастас, – только близким и перед смертью, я уверен, рассказывал Микоян, как внезапно и ужасно спросил вдруг его император, и показывал к а к, особым голосом – «Анастас!» – А где те твои дети?

Те, что заигрались в войну. Серго в институте. Вано в академии; тут нечего добавить.

– А достойны ли они учиться в советских вузах? Вопрос требовал ответа, и несколько неподвижных недель Микоян ждал ответа, не тесна ли его детям жизнь, есть ли им еще местечко.

Степан Микоян на глазах следствия появился старичком (так и хочется добавить – седоусым, щеточка под носом) в коричневой дубленке, маленький, как мальчик, – ждал на проходной неизвестного авиапредприятия (когда я еду в Шереметьево, мне кажется, я всякий раз узнаю забор в начале Ленинградского шоссе по правую руку, цилиндрический фасад, невысокий и голубой, хотя прошли годы). У него не оказалось места для приема гостей, и мы сели на продавленные стулья, сбитые по три, напротив закутка с табличкой «Касса» над окошком – когда мимо проходили местные, Степан Анастасович использовал шепот.

Я рассматривал пригоршню пепла, остатки – а когда-то горбоносый невеликий старичок заведовал жизнью и пробуждал людскую дрожь папиной фамилией. Одна старая женщина сказала: самое сильное впечатление в моей жизни – в лифт ко мне вошел Степан Микоян, и у меня захватило дух, я вижу его рядом, нечеловеческую красоту, мы доехали, он вышел, я не могла двинуться с места и вдыхала – запах его одеколона!

– Что все это значит? – И я сразу поверил, когда он сказал:

– Вано никогда никому не рассказывал, почему его арестовали. Ияне спрашивал. Говорят, они играли в войну. Я больше ничего не знаю. В нашей семье об этом молчали – и мать, и отец. Вы думаете, арест моего брата как-то связан с убийством Уманской?

Первым среди авиационной профессуры нашелся Петя Бакулев, сын главного хирурга империи, не так давно схоронивший мать. Чухарев, исправляя непоправимое, слог в слог зачитал с бумаги лживую и вкрадчивую речь, замолкая для получения ответов, и отключил телефон:

– Он согласился.

– И помни, – напутствовал трезвый Боря, – людей не надо спрашивать много. Для одного человека есть всего несколько вопросов, ответы на которые имеют значение. Это не связано с тем, часто ли человек думал о том, чем мы интересуемся, или вообще не вспоминал до твоего появления. Это просто случайные попадания. Надо угадать. Если спросишь меньше, он забудет сказать, если пережмешь – будет врать и сам поверит. Что тебя смущает, братишка?

– Он не удивился. – Да, а вот я бы на месте Бакулева охренел. – Он словно знал, что за ним кто-то должен прийти.

Выпал снег, сразу много, пушистыми ломтями по ветвям. Дети скатывали в рулоны снежный ковер, открывая зеленую грязноватую изнанку. Светилось солнце на сосулечных каплях. По-весеннему обманчиво раскрывались синие просторы, студено лежала тяжелая вода тропаревских прудов, от мостков вела тропинка наверх к лестнице спорткомплекса «Олимпийской деревни – 80» – на ней неизвестный убил на прошлой неделе выстрелом в голову кавказца лет тридцати—тридцати пяти, коридор с тремя квартирными дверьми отгораживала от лестницы решетка. Прежде чем отпереть ее, седой и морщинистый мальчик одно мгновение рассматривал Чухарева сквозь железные прутья, словно жил в тюрьме.

– Что скажете про Нину?

– Спокойная, симпатичная, аккуратно одетая девочка. Добрая. Фигурка ничего себе – она ведь всегда хорошо питалась!

– Вы считаете своего друга Шахурина сумасшедшим?

– Володя странноватый мальчик. Он хотел производить впечатление и многое напускал на себя. «Если я приду к власти, я пройду по улице Горького, за мной будет идти батальон и играть марш!» Так он мечтал. Мог сказать: «Ох, сегодня родители идут в гости, положу перед собою заряженный пистолет и буду скучать в одиночестве за столом…»