– А? Вы? Сядем давайте.

Он расстелил заготовленную газету на двоих, и мы сели лицом к Патриаршим прудам. Я засветил улыбку и затронул погодные условия, крепость внешнего вида исследуемого организма и детали окружающего ландшафта. На ландшафте наркомов брат включился:

– Я ведь активный участник борьбы против реконструкции прудов, – просипел он. – А вы читали книгу Алексея Ивановича «Крылья победы»? В музее на Поклонной горе отдельный стенд посвящен… Мундир видели? А я, – звук пропал, и он пару раз сглотнул, припоминая, где сейчас вот находится и что из себя представляет, – зашел… а витрина пустая! – Ошеломленно зыркнул на меня слезящимися бессмысленными осколками глаз. – А оказалось, говорят: ордена, мы забрали… как это, на подлинность что-то…

– На экспертизу.

Он облегченно кивнул и на волне благодарности доверчиво потянулся к моему уху:

– А вы знаете, что Алексей Иванович был в санатории Берия?

Я кивнул. Голосок его сочился, капал из-под задыхания:

– А мы ничего не знали. Все семь лет. Я носил передачи. Как-то сижу в приемной, вдруг подходит человек… Сказал: Алексей Иванович через неделю выйдет. Оказалось, Селезнев, его заместитель. Его первым выпустили. Он и сказал, что Алексей Иванович во внутренней тюрьме на Лубянке, все семь лет. А мы ничего не знали.

– Он что-то рассказывал? Про допросы? Про тюрьму? – с нажимающей отчетливостью спросил я.

– А мы ничего не знали. Алексей Иванович сказал: к этому вопросу мы не будем возвращаться никогда. Великий человек! Сталин к себе почти каждый день вызывал. Вы это знаете? В какие сроки эвакуацию провели… Конструкторы его уважали. Я тут зашел… генеральный конструктор завода «Сатурн»… говорит: дам денег на переиздание «Крыльев победы». А уже вышло три переиздания… Вы читали?

– Да.

Он не видел меня.

– Хотелось, чтобы добрая память осталась. Нас шесть было братьев, я один остался.

Вот почему ты выполз.

– А внукам как-то это… неинтересно. И детям. – И он затих в ледяном одиночестве предсмертия, соседствуя на лавочке с единственным известным ему земляком. Я без жалости, лишь в интересах усыпления заговорил, запел былины про Яковлева и Туполева, про злосчастный «Як-9», про командира эскадрильи свободных охотников, треснувшую стойку шасси и задержку вылета из Оренбурга опытного образца, про то, как отчаянно-глупо спикировало звено калмыка Зайцева на зенитную батарею, про пьяное коварство Васи Сталина и про то, как применялась дробеструйная обработка для местного уплотнения вертолетных лопастей, и наркомов брат в восторге лопотал, кивал, оживал и наконец прокудахтал:

– А встречаться… мы отказывались потому, что всех… интересовал только Володя… Только то, как его убили…

Все-таки убили.

– А это большая трагедия для семьи. Хороший был мальчик. Любил оперу. Все ходил арии напевал, – и он вдруг усмехнулся. Что-то там скользнуло перед его взором, на миг у изображения появилась резкость.

– Ваш брат Алексей Иванович, – затянул я с тоской, подмигивая пробегающей мимо разноцветной малышне, – не пытался как-то… восстановить справедливость?

– А мы ничего не знали. И Уманский считал, что это не Володя. А что сделаешь… Алексей Иванович привлек Шейнина для расследования. А ему сказали: что за расследование? Какое такое расследование? Ты хочешь тачки катать? И Алексей Иванович испугался… Алексей Иванович был в санатории Берия. Вы знали об этом? Вы были в музее на Поклонной горе? Там есть стенд… С парадным мундиром Алексея Ивановича. А я прихожу последний раз, а витрина – пустая! – он с ужасом запнулся. – Что такое? А оказывается, – облегченно хихикнул, – забрали ордена, делать… на подлинность…

– Экспертизу.

– Да. Я им говорю: хорошо бы увековечить память… Алексея Ивановича. Улицу назвать. Завод. Конструкторы его уважали. Мне генеральный конструктор «Сатурна» обещал: дам денег на переиздание… Вы читали «Крылья победы»?

Я поднялся с подстеленной газеты и двинулся вдоль ограды забетонированной ямы, называемой Патриаршими прудами, быстрее, быстрее, чтоб обогнать оклик, если старик меня окликнет; два месяца он еще звонил каждый день, а потом, я думаю, неспроста перестал.

Весь вечер (разболелся затылок) маялся: караулил «мотоциклиста 40—50-х» на «Молотке», – никакие, конечно, не сороковые, но действительно из ранних, еще в черно-синем ЦАП-лаке, до повсеместного распространения «серебрянки», хотя и неизвестного происхождения (я склоняюсь к правоте меньшинства, указывающего на «Стальзавод»). Соревнуясь с уже заколебавшим сообщество «всюдуискателем», второй год скупавшим все и втридорога, мы начали с тысячи рублей и, накидывая по полтиннику, поднялись до полутора, но лот сняли с торгов. Скотина! Какая-нибудь знакомая, небось, позвонила хозяину и посулила сто евро; ничего, мотоциклистов у меня таких два, и даже с пятиугольным сиденьем… В «Малолетках» на pupsik.ru не выложили свежую девку, только в «Позвони мне» новенькая Гела на двенадцати фотографиях пилила себе промежность витым телефонным шнуром… Знакомая, кстати, фамилия – кто такой Шейнин?

– Величина. Лев Романович. Начальник следственного отдела Прокуратуры Союза, – Гольцман погрузился в занудливые свои карточки, – гособвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе. Выполнял задания правительства в Турции и Иране. Писал. «Записки следователя», между прочим, гремели. Молодежь из-за одной этой книжки приходила в органы. Вот я тебе почитаю, один неравнодушный писал, демократ: «Шейнин – литератор, драматург, один из самых расторопных подручных Вышинского по политическим процессам тридцатых годов, включая процесс Бухарина. Энергичный, сметливый, болезненно мнительный, опасавшийся почему-то рака прямой кишки, то хладнокровный игрок, то суетливый делец и политикан, он весь в грехах, тайна сих грехов велика». Вот еще: умел вызывать у подследственного «странное поверхностное согласие с самыми нелепыми предположениями».