— Из Поцеёва?

— Из Поцеёва.

— Я не знала, что из Поцеёва… Ты еще помнишь день нашего знакомства?

— А как же, — отвечает Камил. — Был ясный, солнечный день, суббота…

Ноэми умолкает. Они впервые встретились не в субботу, а в воскресенье. И погода вовсе не была хорошей, напротив, весь день шел проливной дождь. Ноэми помнит, как выглядели телеграфные провода на фоне хмурого неба, трамваи, облитые дождем, как стекала вода с крыши будки на перекрестке. Ноэми помнит, как под дождем она пошла к Хортам и там познакомилась с Камилом. Она помнит его внимательные глаза, которые еще долго потом были внимательными.

Ноэми настороженно следит за Камилом — он встал с кровати и подсел к столу. Немного погодя она прищуривает веки, и теперь ей почему-то кажется, будто Камил не сдержал слова: обещал остаться дома, а между тем, едва только она заснула, воспользовался этим и удрал. Нет, еще не вполне удрал: держится за ручку двери и наблюдает — слышит ли Ноэми. А она борется с собой и кричит, что отлично слышит.

Она медленно, с неодобрением и обидой открывает глаза и смотрит на Камила, а он так же, как и раньше, сидит за столом. Убедившись, что все это ей приснилось, Ноэми поворачивается к стене. Теперь ее снова бросает в дрожь. Она видит, что Камил подождал, пока она уснула, извлек из кармана письмо и впился в него. Как внимательно он его читает!

— Что за письмо ты читал? — спрашивает она, от возмущения сев на кровати.

— Письмо? — Его удивление равно ее возмущению. — О каком письме ты говоришь?

— Ты не знаешь, о каком письме я говорю? — Ноэми все еще не может прийти в себя. — Ты решил, что я сплю, и вытащил из кармана письмо. Я сама видела.

— Своими глазами?

— Да…

— Да? А газету ты тоже видела?

— Газету? Значит, ты вытащил из кармана газету? Кто прячет газету в кармане?

«Снова приснилось», — думает Ноэми. Затем, вслушиваясь в тишину, она замечает, что ей грозит новая опасность. Она заперта в какой-то комнате, куда Камил тщетно пытается проникнуть. Он что-то кричит, но она не разбирает ни слова. «Как он говорит! Как он говорит! Он нарочно говорит так, чтобы я ничего не поняла! Снова что-то придумал, лишь бы мне досадить, всегда что-нибудь этакое отыщет, чтобы досадить мне». Теперь и Камил кричит, что он тоже ничего не понимает. Так они оба кричат, не понимая друг друга.

— Скорей, — зовет Ноэми, — а то я превращусь в головешку! Ключ лежит под ковриком! В комнате полно дыма!

Он не понимает. Ей кажется, будто он притворяется, иначе с чего бы он вдруг перестал понимать, что она ему говорит. Нашла! Наконец нашла слово, которое он должен понять.

— Примус, слышишь, примус!

И что же? Оказалось, что он по-прежнему не понимает. Ноэми кричала все громче, пока не проснулась от собственного крика.

Камил сидел возле нее и смеялся:

— Что это ты болтаешь? Какой примус тебе понадобился?

— Ты не знаешь, что случилось?

— Не знаю.

— Я задыхалась в комнате, полной дыма. Дверь была заперта. Я тебе кричала, что ключ лежит под ковриком, а ты притворялся, будто не понимаешь. И ты смеялся так же, как вчера, когда я сказала, что ты зазнался, ведешь себя, как примус, а ты меня поправил, что надо говорить примас. А во сне я кричала примус, рассчитывая, что ты догадаешься об остальном, а ты в ответ: «Дура, садись и перестань болтать…»

Время от времени украдкой она поглядывает на Камила, а он снова сел за стол и уткнулся в книгу. Равнодушие Камила сбивает с толку спящую Ноэми, в голове ее оживают воспоминания давних лет.

Она поехала с отцом на ярмарку в Лейпциг. На следующий день коридорный рассказывал:

— Ночью я просыпаюсь, крик стоит такой, будто кого-то режут. Что же оказывается? Папа на одной кровати, а дочурка на другой, орут благим матом…

Она шла по улице, вдруг отец положил руку ей на плечо. Сперва ей показалось, что он такой же, как в лучшие времена, — молодой, элегантный и тросточка у него с серебряным набалдашником. Потом Ноэми заметила, что он чем-то угнетен, смотрит в землю в раздумье и с беспокойством. Наконец он сказал с укоризной:

— Ты забыла обо мне, дочка.

Она не успела ответить, потому что подъехал трамвай и в нем Камил. Увидев Ноэми, Камил кинулся на площадку. «Убежит, — подумала Ноэми, — снова убежит», — и побежала за трамваем, но так неудачно, что попала под колеса. Трамвай остановили, собралась толпа.

— Такая молодая и осталась без ног.

— Да это почти дитя, и жизни-то еще не видела.

— Ей, пожалуй, не больше девятнадцати лет.

Почти каждый человек в толпе выразил сочувствие, сказал доброе слово. Вскоре после этого прибежал отец — он запыхался, вытирал пот со лба. Ему уже все было известно и, грозя тростью, он кричал:

— Ее убил этот негодяй, он давно хотел ее убить! Не дальше как вчера он пытался это сделать, но вчера мне удалось помешать. Дочка, — обратился он к Ноэми, — ты сама навлекла несчастье на свою бедную голову. Но я с помощью этих вот хороших людей сумею отомстить за тебя!

В толпе сразу подхватили его угрозу, особенно горячился тот человек, который первым спросил, как Ноэми будет жить без ног.

— Вот подлец! — кричал он. — Камнями такого надо закидать, гнать его в шею! Это не вожатый, а убийца!