Разумеется, ни к джазу, ни к какому-либо еще музыкальному направлению это отношения не имело. Монотонный акустический мармелад меццо-форте, который нас захватывал, а соседей приводил в ярость. Никаким джазом здесь и не пахло. Но все же в этой грибнице взросла одна спора, сумевшая пережить весь атональный кошмар нашего ксилофон-бэнда.

Вот так году этак к сороковому в нашем городишке возник словно чудо большой сияющий свинг-бэнд – с пятью саксофонами, тремя трубами, тремя тромбонами, полной ритм-секцией – и вокалисткой Сузи Брауновой.

Этот последний номер в нашем списке притащил в оркестр Падди Наконец. Девчонка-сирота, родители которой в начале сорокового года исчезли в Ораниенбурге, не еврейка, не немка, а, как это зачастую бывает, вопреки имени – чешка. В К. ее привез пан Наконец: отец девчонки работал сторожем на объекте, который проектировала его строительная контора. До этого Сузи жила в Праге, а когда появилась в К., сразу же обратила на себя внимание. Перед нею сразу же начали стелиться разные типы из гимназии и других мест, но больше всех стелился сам Падди, у которого, правда, было преимущество, ибо Сузи поселилась у Наконецов и работала помощницей чертежника в канцелярии отца Падди.

Здесь следует сказать, что Падди не считался арийцем. По крайней мере, был им только наполовину. Его покойница мать носила фамилию Соммерштеинова, а ее брат, на двадцать лет моложе, был в то время летчиком-истребителем где-то за границами тысячелетнего Рейха. От отца Падди унаследовал чешское имя, от матери – Моисеевы черты лица. Когда по этой причине его выперли из гимназии, он работал чертежником на предприятии отцова конкурента Моймира Штребингера и жил в том странном состоянии, в каком тогда существовали «проблематичные с расовой точки зрения» личности.

Чем больше он льнул к джазовой трубе, тем теснее увивался вокруг Зузанки. А Сузи, наша сладкая Сузи, тем теснее льнула к оркестру, обнаружив приятный, соблазнительно хрипловатый альт и гениальное чувство ритма и синкопы. И так вот она пела, в своем черном гимназическом платье с белым воротничком, крутя бедрами, страстно взмахивая руками, и глаза ее искрилась дразнящей, дикой и сладкой душой джаза:

Весь городок, по крайней мере – всю его молодежь, а частично и взрослых обывателей, охватила музыкальная лихорадка. В старом кафе на площади зазвучали такие имена, как Чик Уэбб, Энди Кёрк, Дюк Эллингтон, Мэри Лу Уильяме, Каунт Бейси, Боб Кросби, Затти Синглтон, а также вызывающе неарийские имена, такие, как Бенни Гудмен и, конечно же, Луи «Сачмо» Армстронг. Ночью приемники выдавали синкопированные ритмы из Стокгольма – города, который в этот период торжества арийской музыки особенно отличался распространением яда, который был для нас – если можно так сказать – жизнью.

Для нас жизнью, для них – смертью. Чем больше наша музыка их раздражала, тем упорнее мы ее играли. Падди связался с джазовым королем чешской провинции Камилом Людовитом, который в свое время прославился тем, что с забинтованным пальцем смог «обслуживать пулемет рояля» на гала-концерте в пражской «Люцерне» (как выразилась тогдашняя импрессионистская джазовая критика), – и прославленный Фрицек Шварц, его первый альт-саксофонист и аранжировщик, написал для нашего оркестра специальную версию «Сент-Луис-блюза», предназначенную для кульминации первого концерта оркестра в городском театре в К.

Мы боялись, что концерт сорвется, но все же он в конце концов состоялся.

Против нас сговорились все «сильные мира сего» в местечке: директор гимназии и председатель родительского совета, регирунгскомиссар Кюль, окружной руководитель «Влайки» [30] и постоянный автор «Арийской битвы» пан Бронзорып. Но главным нашим врагом был пан Чермак, ставший Тшермаком, директор государственной реальной гимназии, восторженный почитатель апостольской личности Эмануэля Моравиа и суровый страж нового порядка. Этот энергичный педагог, входя в класс, выбрасывал руку в арийском приветствии; при этом все должны были мгновенно встать по стойке «смирно» и, по возможности, щелкнуть каблуками; так же должны были приветствовать учеников все педагоги, в том числе и достопочтенный пан Мелоун перед уроком закона Божия. Преподобный отец, который, вопреки своей фамилии, [31] вовсе не был глуп, ловко превратил арийский жест в размашистое папское крещение и держался при этом не по-земному свято, так что даже солдафонский ум чехогерманца не решился протестовать.

Новоевропейские требования пана Тшермака не встретили понимания в учебном заведении. В этом отношении легендарным стал сбор металлолома, из которого должно было коваться оружие против большевистских орд на Востоке, как выразился пан директор по школьному радио. В каждом классе были назначены сборщики; итог их деятельности к концу первой недели был равен нулю, что заставило пана директора лично обойти все классы с арийским приветственным жестом и в сопровождении гимназиста с ведром для цветного лома. В шестом классе случился конфуз. После горячей призывной речи главного педагога – окрошки из угроз, кристальной глупости и чистого фанатизма в духе фантазий Босха – встал Франта Юнгвирт, пианист нашего оркестра, с громким всхлипом вытащил из ручки крепко засаженное перышко и бросил его в подставленное гимназистом ведро – как свой вклад в ковку оружия против большевистских головорезов. Это вызвало у пана директора сильнейший приступ ярости, который, к счастью, вылился для Франты Юнгвирта всего лишь в двухнедельный карцер.