В отличие от немолодой неторопливой России, пока ещё способной растворять в себе понаехавших, Америка – винегрет, из которого выпирают все овощи сразу, а каждый овощ боится и не понимает овоща рядом. И равняя эти овощи в винегрет, власть заинтересована в полицейской сетке из доносов, прослушек и прочих нарушений частного пространства, как инструментов горизонтального контроля населения.

Короче, я переживала за китайцев, перекур которых смотрелся не пятном расслабухи посреди тяжёлой однообразной работы, а спецоперацией, проведённой с китайской чёткостью. Донести на них не успели, и, швырнув окурки на тротуар, они так же слаженно впрыгнули в двери ресторана, как и выпрыгнули из них.

А из эйпловского магазина вышел удивлённый муж со словами:

– Продавец сказал, что в айпад нельзя вставить наушники для скайпа! Я показал дырки для наушников, но это его не убедило…

– Продавец в таком навороченном магазине не понимает, где дырки для наушников? – ядовито спросила я.

– Совсем молодой мальчик! – дал отступного муж.

Живя и думая на английском, он оказался ещё меньше меня готовым к тому, насколько реальный Манхэттен отличался от голливудского. И реагировал на подчёркивание этой разницы так, словно я привезла весь бардак с собой в чемодане и специально раскладывала у нас на пути.

Мы дошли до Линкольн-центра, в котором, по мнению мексиканца из нашего отеля, находилась Публичная библиотека. Но красивым домом с колоннами тут не пахло, а вся культур-мультурная гробина, включая Метрополитен-оперу, смотрелась днём хуже Кремлёвского Дворца съездов, который мы испокон века считаем хрущёвским изнасилованием Кремля. В отличие от Хрущёва, Эйзенхауэр не был сыном шахтёра и мог бы оставить после себя архитектуру поинтересней.

Слава богу, хоть фрески заказали Марку Шагалу, правда, нынче, в связи с бедственным положением театра, фрески проданы в частные руки с условием, что их не выпилят и не увезут. И российскими мозгами не понять, почему супердержава не в состоянии подкормить свой главный оперный театр. Мы считали бы национальным позором проданную олигарху квадригу Аполлона с крыши Большого театра, но американский рационализм видит это иначе.

В Мет, как называют свою оперу ньюйоркцы, всё иначе, чем в Большом театре. В том числе нижний буфет с заранее заказанными дорогими блюдами и сверхдорогими напитками. В том числе то, что публика, берущая с собой сэндвич и бутылку воды, может рассматривать происходящее в дорогом буфете в бинокль как дополнительную часть спектакля. Но в зале все равны, и рядом сидят как дамы в бриллиантах на астрономические суммы, так и молодёжь в драных джинсах и вонючих кроссовках.

Меломаны бесчинствуют здесь, как и везде. Недавно зритель распылил в оркестровую яму во время спектакля «Вильгельм Телль» неизвестный порошок. Полиция эвакуировала зрителей и оркестрантов, но оказалось, это не теракт. Просто впечатлительный любитель оперы привёз из другого города прах своего друга и развеял на головы музыкантов.

Справа от Мет находился Концертный зал Эвери Фишера. Считается, что памятник Ленину с одной кепкой на голове и второй кепкой в руке – советско-российский символ; но опыт путешествий подсказывает, что в каждой стране свои Ленины с двумя-тремя кепками. Один из них – Зал Эвери Фишера, в который засунули больше зрительских кресел, чем предусматривал архитектурный план. Зал обиделся и перестал звучать, в его реконструкции закопали около миллиарда долларов, но эффекта нет. Здание можно только снести и снова выстроить по проекту.

Мы зашли в фойе несчастного зала, которое было чем-то между театральным буфетом и кафешкой. Бармен недовольно копался минут 10 в чайном ящике, пока нашёл единственный пакетик нормального чая. Как говорит моя эмигрировавшая подруга:

– Американская жизнь – это кофе без кофеина, чай без танина, масло без холестерина, секс без сексоина!

С чаем и пирожными мы отправились на ступеньки амфитеатра перед входом, на этих ступеньках народ сидел, лежал, пил, ел, общался, играл в гаджетах, читал электронные книжки или дремал. Вайфая здесь не было, да и вообще при всех инновационных понтах вайфай на Бродвее был только в кофейнях «Старбакс», но туда молодняк набивался как селёдки в бочку и устраивался даже на подоконниках.

Возле нас, усевшихся на подстеленные пакеты, прямо на ступеньки плюхнулась дама в вечернем костюме. Позже я убедилась, что в Нью-Йорке в принципе сдвинут гигиенический стандарт – у нас одетая подобным образом дама дотерпела бы до лавочки, но здешнюю не волновало, что до неё тут ходили ногами. Она достала из сумки термос, домашние бутерброды в салфетке и стала перекусывать. Видимо, не хотела связываться с общепитом.

Потом мне объяснили, что на Бродвее еда или дорогая, или опасная. Одни не рискуют деньгами, другие – здоровьем. Даже уверяли, что общепит сертифицирован буквами «А», «B» и «С» в зависимости от жёсткости гигиенических требований и показывали фото объявления в туалете общепитовского «Сабвея»: «Работники обязаны вымыть руки, прежде чем возвращаться к работе».

Но всё равно казалось, что руки американский персонал не моет во всех трёх категориях, к тому же самозабвенно копается при посетителях в ухе, чешет как под мышками, так и в более табуированных местах. В России тоже покупаются санитарные книжки, а мигранты, готовящие в одном ресторане, успевают помыть унитазы в соседнем. Но у нас это за кадром, а в Нью-Йорке живут «без занавесок».

В фойе Зала Эвери Фишера было чисто и правильно, идите туда без страха и упрёка, но б'oльшая часть обследованных нами заведений в самой престижной части Манхэттена, независимо от цен, выглядела антисанитарно и предлагала еду второй свежести.