В Нью-Йорке растёт поголовье гамбиек, они появляются то в подвалах домов, то во дворах; а главное их пространство – канализационные коллекторы. Опасны они не только людям, но экологии и сельскому хозяйству, потому что шеренга гамбиек сжирает на своём пути всё живое и мёртвое.

Пугливо вернувшись под рекламные лампочки, мы заинтересовались магазинчиком, открытым в такую поздноту. На витрине красовались телефоны и айпады известных марок с копеечными ценниками, а из-за прилавка улыбались разноцветные рожи уголовного разлива. На вопрос, где собирают эти фирменные прибамбасы, они искренне ответили, у нас в подвале! Это было в сердце самого престижного района, и нанесло очередной удар по придуманной Америке – ведь мы перекормлены сказками о стопроцентой институализации американского бизнеса и дикости нашего.

И тут, двигаясь к отелю, мы попали в ужас улиц, запруженных телами. Муж заметил, что даже в Калькутте на праздники, когда все покидают дома, народу меньше. Оказалось, это кусок 7-й Авеню и Таймс-сквера, самонадеянно присвоивший себе имя «перекрестка мира». На нём среди жуткого шума и дикого блеска рекламных лампочек навстречу друг другу пёрли две такие густые толпы, что мутило от запаха пота, смешанного с парфюмом.

Путешествие в подобном потоке ощущалось как принудительный группешник, организованный в горячем цеху – люди, вынужденно прижимаясь друг к другу, наступали на ноги, кричали и дышали в лицо. Наглая чёрная мамаша с малышом въехала сзади мне в кроссовку детской коляской так, что чуть не переломала задник. И кабы не кроссовка, сделала бы это с моими берцовыми костями, да ещё и гавкнула на незнакомом гортанном наречии.

Судя по одежде и боевой раскраске, она работала проституткой и для отмазки таскала ребёнка по Таймс-скверу. В толпе пестрели её коллеги с колясками, разодетые со всей мощью гарлемской эстетики, ведь тётку с коляской сложно замести за проституцию, а права крошечного ребёнка, которому пора спать в такую поздноту, полицию не интересовали.

Клиентов искали здесь не только проститутки – фильтруя поток, трудились стаи зазывал, ростовых кукол, рекламных ряженых, попрошаек, проповедников, мошенников и карманников. А тысячи открывших рот туристов разглядывали лампочки, рекламные вывески, экраны, табло и снимали этот мусор на фото и видео, словно перед ними Акрополь или Тадж Махал. Да ещё стояли в очереди к ни к чему не приставленной культовой Красной лестнице.

Мы продирались сквозь толпу: бритых наголо и с гривой по пояс, в ковбойских шляпах и в чёрных очках ночью, в спортивной одежде и в лохмотьях, в «военке» и в джинсе, в деловых костюмах и фраках, в блёстках и в домашних халатах, в бикини и в чадре, в кипах и фуражках, в ботфортах и в балетках, везущих чемоданы на колёсах и несущих рюкзаки, орущих в пристёгнутый микрофон телефона, анорексичных и клинически толстых, обкуренных и пьяных, жующих и пьющих на ходу.

Максимальное число лампочек сияло вокруг вывески Макдоналдса. Оформленный алой тканью вход подсвечивался с опереточной щедростью, а возле него стояла шеренга чёрных по пояс голых культуристов, на которых облизывалась толпа женщин и завистливо озиралась толпа мужчин.

Они рекламировали стероиды, вели себя как стриптизёры, и, видимо, ими и были. Ведь США – единственная в мире страна, где мужской стриптиз, признанный «профессией» в конце семидесятых, популярнее женского. И мне это, как феминистке, приятно.

Туристические справочники уверяли, что Таймс-сквер – сконцентрированная энергия Нью-Йорка, но на деле это одуревшие туристические толпы, фотографирующие рекламные щиты. И если колонизаторы завладели землями, впарив индейцам бусы, ножи и безделушки, то нынешних туристов ловят на те же самые «бусы и безделушки», делая это совершенно буднично.

Выбравшись из щупалец Таймс-сквера и 7-й Авеню, я даже напомнила мужу скабрезный анекдот про американского биолога. Скрестив светлячка с, извините, лобковой вошью, он представил это на учёном совете, и коллеги спросили: «Зачем вы столько лет работали над совершенно бессмысленным проектом?» А биолог ответил: «Представьте себе холостяка. Ночь, одиночество, депрессия, суицидное настроение; поднимает одеяло, а там – Таймс-сквер!»

Наверное, Таймс-сквер прекрасен 31 декабря, когда люди часами стоят впритирку, ожидая спускающегося с небоскрёба хрустального шара. И не важно, что не имеющие нескольких сотен долларов за вход после 18.00 маются тут с полудня в памперсах, что толпу прессуют металлическими ограничителями и что каждый пятый в толпе переодетый полицейский. Ведь когда спускается шар, заменяющий американцам «бой курантов», на всю толпу бьётся одно общее сердце, дышит одно общее лёгкое и кричит одна общая глотка.

До девяностых Таймс-сквер был криминогенным местом, напичканным интим-салонами и наркопритонами. А нынче цивилизовался и распиарился так, что малообразованная публика считает его зачётнейшей туристической точкой. При том, что ничего, кроме дорогих магазинов, отелей и офисов крупных компаний, здесь нет, и их хозяев обязали занавесить стены рекламными щитами и панно, именуемыми «театральными». Театральными в том смысле, что создающими декорацию отсутствующего спектакля.

Да и вообще понимание театральности здесь специфично – в кассах с буквами TKTS продают со скидкой билеты на вечерние мюзиклы, которые дороже билетов в Метрополитен-опера потому, что мюзикл населению понятней. И не важно, что на многих мюзиклах нет гардероба, что зрители снимают пальто и шубы непосредственно на своём месте, кладут их на полу у ног, оставшись в дорогих туалетах и брюликах, а торговцы расхаживают с бадьями попкорна посреди действия. И намекая на откровенную пошлость, американцы говорят: «Вашим шуткам место в бродвейском мюзикле».

Многие наши артисты считают бродвейскую премьеру планкой немыслимой высоты и дают концерты в местных красных уголках или набивают пенсионерами с Брайтона один сектор престижного зала. Фотограф аккуратно снимает этот набитый сектор и аккуратно не снимает остальные пустующие; и мы видим в российских СМИ опубликованный по рекламным расценкам материал об аншлаге.

Хотя известно, что на гастролёров в США ходят «свои диаспорные». На итальянца – итальянцы, на китайца – китайцы, на русского – русские и т. д. Америка не воспринимает чужого. Великий Чарли Чаплин на конкурсе двойников самого себя занял в театре Сан-Франциско только пятое место, а Марчелло Мастроянни не узнавали на улицах Нью-Йорка. К Софи Лорен на приёме подошла жена американского банкира со словами: