– Василий! – когда отец обращался к нему в такой официальной форме – это не сулило ничего хорошего.

«Началось…» – с тоской подумал Томик и вжался в стул.

Васька продолжал есть свой любимый лимон без сахара, как будто в комнате был ещё один Васька и отец обращается не к нему.

– Василий, объясни мне один вопрос! – более требовательно обратился к сыну Сталин.

– Да, пап! – совершенно благоразумно в этот раз отреагировал Васька.

– Василий, зачем тебе дробовик?

Васька отвесил отцу вопросительный взгляд такой эмоциональной силы, что стало понятно: опять взрослые не понимают ничего в жизни.

– Па… Ну как зачем? Самолёты сбивать.

– Васька! – Сталин улыбнулся, услышав такой непосредственный ответ. – Это ты писал?

Отец достал записку на клетчатой бумаге, исполненную таким аккуратным почерком, что можно было за контрольную сдавать, и стал читать:

– «…Я просил вас привезти дробовик, но вы этого не сделали, прошу повторно – привезите мне дробовик…» Васька Красный, отвечай, что задумал!

Эту записку на неделе Васька передал охране, отчаявшись уговорить Власика.

– Да что я задумал! Говорю же – самолёты сбивать!

Сталин закинул ногу за ногу и продолжил допрос:

– А если нашего собьёшь? И лётчик погибнет. А? Ты об этом не думал?

– Папа! Как?! Как я могу стрельнуть по своему самолёту? Там же звёзды на крыльях – вот такенные! – и Васька продемонстрировал размер звезды всем размахом своих рук. – Я только по врагам буду!

– Васька, враги здесь не летают. Враги вообще над нашей страной не летают. А если ворону собьёшь? Или сойку? – сказал Сталин, а маленькая Светлана посмотрела на брата так, будто очень разочарована, что такие очевидные вещи до него доходят настолько туго.

– Надо будет – попаду, но это детские игры – по птичкам палить.

– А ты, я смотрю, уже взрослый, что ли? – Сталин встал из-за стола и подошёл к буфету, где хранился табак и пара сухих трубок. Он достал из чёрной пачки с зелёным кантом папиросу, разломал её и стал набивать трубку. Раскурил её, а потом взял ещё одну папиросу и протянул Василию:

– Курить будешь, зенитчик?

Взгляд юного курильщика мгновенно преобразился из задорно-жизнерадостного в тоскливый и мрачный. Васька опустил голову в ожидании справедливого возмездия.

– Ну, что же ты! Бери. Вот спички. – Сталин положил коробочку на стол.

В столовой повисло тяжёлое молчание.

– Ты уже взрослый! – продолжал Васькин отец.

– Я больше не буду… – пробормотал виноватый.

– Будешь, будешь. Вот вырастешь по-настоящему – и будешь. Ничего зазорного в этом нет, когда от мужчины пахнет табаком. – Васька в этом месте поднял глаза. Он ожидал грозу, а прошла так, маленькая тучка, но отец продолжил.

– Ты будешь наказан. И знаешь, за что?

– За то, что курил.

– Нет, сын. – Сталин затянулся трубкой так, будто Васька должен был правильно научиться её курить. – Ты будешь наказан за то, что украл папиросу. В этом доме никто ни от кого ничего не прячет. Потому что воров здесь быть не может. Потому что все верят друг другу. Сегодня ты взял из коробки одну папиросу, а что тебе захочется завтра? Дробовик опять? Так ты его, что, у охраны украдёшь? А это оружие, человека посадят…

Василий понял, как ошибался, посчитав, что лихо миновало.

– Нечего ответить, да? Я думаю, что следующую неделю ты обойдёшься без велосипеда.

Это был удар по свободе. Другого повода вырваться за пределы дачи, кроме как покататься на велосипеде, у них не было.

– Иосиф Виссарионович! – Томик, наверно, впервые назвал дядю Иосифа так официально, поэтому тут же напоролся на его очень удивлённый взгляд, но дороги назад уже не было.

– Я тоже курил вместе с Васькой, – быстро, громко и чётко произнёс Томик.

И без того далеко не раскосые глаза его друга ещё больше округлились от неожиданности.

– Та-а-а-к… Это что же получается? Преступление по сговору?

– Никак нет! – по-военному оттарабанил Васька и взял инициативу в свои руки. – Это я украл папиросы. Две. Отсюда. – И показал пальцем на буфет.

Судья думал, и время потянулось так медленно. Томик продолжал стоять, держа руки по швам, готовый разделить наказание с другом.

– Ну что же, – сказал судья, – чистосердечное признание вину, конечно, смягчает. И одного, и другого. То, что ты, Томик, не стал прятаться за спиной друга, – это тоже похвально. Уши не прижал, не испугался.