Сейчас в молодой науке о шмелях открывается новая страница. Совсем недавно, как мы могли видеть, самое понятие, вкладывавшееся в слово «шмель», было довольно растяжимым и туманным. Теперь это в прошлом.

Шмелей исследуют на всех пяти континентах. Только благодаря помощи многих названных и еще большего числа неназванных здесь советских и зарубежных любителей и специалистов, которые на протяжении ряда лет знакомили автора этой книги с содержанием своих работ, сообщали о своих успехах и неудачах, мы смогли рассказать не только о видах подмосковных, но и о водящихся в других областях СССР, а также и о некоторых чужеземных. Во многом помог этому и созданный недавно международный центр — Комиссия по шмелям. В разных странах мира государственные законы об охране природы включают шмелей в число оберегаемых видов. Организуются лаборатории, занятые исследованием биологии шмелей, их экологии, особенно связей с цветами. Изучается техника их опылительной деятельности в яблоневых садах и на промышленных плантациях клюквы, на люцерновых и донниковых полях. Изучается их этология — поведение, способы защиты от вредителей, сдерживающих размножение этого полезного и интересного насекомого. Хотя шмелеведов все еще явно недостаточно, везде появились опытники-шмелеводы. Теперь действительно «шмель входит в историю». Входит в историю и вместе с тем помогает увидеть и понять многие долго остававшиеся тайными и загадочными черты, свойства и особенности одного из самых замечательных явлений живой природы — семьи общественных насекомых.

АЛЕКО на юг отступили освещенные утренним солнцем сиреневые вершины и сизые гребни горных цепей. Склоны их прикрыты медленно плывущей дымкой, и кажется, величественная громада поднялась и парит в воздухе, не касаясь земли. Зато с северной стороны небо припало к земле так низко, как только можно себе представить. Там, где-то за горизонтом, скрыты просторы Кара-Кумов. Между мертвой пустыней и подножием первых отрогов Копет-Дага лежит начисто выжженная, раскаленная плита Гяурского плато. Промелькнула короткая весна с сочной зеленью трав и огненными коврами степных тюльпанов, и снова все выгорело. Испепеленной кажется земля, местами серая, рыжеватая, рыжая. Дико, пусто, голо. Небо и суша. Пустота и плоскость.

Вот он, можно подумать, край света, рубеж земли, вот они — чертовы кулички!

И ничего подобного. Всего два часа назад мы покинули шумные городские перекрестки. Позади остались улицы с черными тенями тополей на выбеленных стенах, с излучающими пряный аромат щеголеватыми цветниками и скрытой среди клумб, журчащей в цементированном ложе канавок оросительной водой, — Ашхабад.

Отсюда трасса ведет на окраину, мимо разбросанных строений и пыльных пустырей. Жилые и промышленные кварталы отступают к западу, а на южной стороне над городом все свободнее вырисовываются очертания горных цепей.

В стороне от дороги видна печальная полоса кладбища — немой лес из невысоких глиняных столбов. Здесь похоронены жертвы землетрясения 1948 года: мужчины, женщины, старики, дети, не пережившие страшной ночи с 5 на 6 октября.

Среди зарослей низкорослого узловатого кустарника дорога бежит на восток, и чем дальше она уходит, тем пустыннее становится местность.

Справа поодаль мелькают руины старинного храма Анау, окончательно разрушенные землетрясением. По земляным складкам раскопок снуют крохотные человеческие фигурки: здесь работают археологи.

Сколько замечательных находок сделано в Анау за последние годы: обнаружены остатки древнего города и крепостных укреплений, развалины мавзолея с изображением двух драконов, стоящих один перед другим с раскрытой хищной пастью. Мавзолей не очень древний, зато холм вблизи этого памятника парфянской культуры насыпан почти двадцать два века назад — во времена гибели империи Александра Македонского. Найдя следы давно минувших эпох и памятники погибших цивилизаций, историки узнали много нового о прошлом здешних мест.

Но обо всем этом сейчас некогда и подумать, не то что говорить: покинув асфальт трассы, машина свернула под прямым углом и по спекшемуся грунту бежит, преодолевая встречный ветер, на север, в сторону Кара-Кумов. Начинается глинистое предмостье пустыни. Машина движется, как лодка на волнах: ее заметно подбрасывает на пологих буграх, на выпуклостях грунта. В кузове громыхают бочки, бидоны и канистры, а в них бьет о стенки, хлюпает, плещет, захлебывается вода. Без воды сюда не ездят.

До чего же голо, пусто и сухо кругом!

Просто невероятно, что где-то существует темная, влажная, пружинящая под ногой земля, поросшая тенистым лесом, присыпанная палым листом, выстланная прохладным войлоком мха или сплошной зеленью дернины, скрытая высокими травами, звенящая щебетом и трелями птиц, журчанием чистых ручьев, над которыми, шелестя прозрачными крыльями, носятся стрекозы.

Бывают же такие чудеса!

Здесь с добела расплавленного в зените неба бесшумно низвергаются на землю сухие потоки слепящего зноя. Не то что леса — деревца не видно. Нет ни кустика, ни травинки, ни строения, ни камня.

Зрелище это, вне сомнения, величественное, но как о нем рассказать, если для описания пустоты ни на одном языке нет слов.

Что в самом деле сказать? Пространство, плоскость… Небо и земля, не имеющая примет…

Если остановить машину, плотные сильные струи ветра обрушиваются на нее, взметают пыль в кузове, дребезжат закрытой крышкой капота, вламываются в кабину, из которой выглянул шофер, рвут у него из рук дверцу.

Стоит на несколько шагов отойти в сторону, и становится слышно, как тугие, упругие воздушные струны поют над равниной. Голый грунт позванивает кое-где под каблуками, как хорошо обожженная черепица. Ветер скулит и подвывает захлебываясь. Он то злобно, то жалобно свищет, хнычет, стонет и воет. Он пробирается под плащ, бугром вздувает его на спине, изо всех сил пробует оторвать полы, но тут же бросает их, громко хлопая и щелкая. Он лихорадочно листает вынутую вами из кармана записную книжку и с каждой новой страницей так тонко и четко свистит, что невольно озираешься, ищешь: кто это?