Девушка Наташа и летчик Виктор оказались братом и сестрой. Наташа с четырех лет, после тяжелой болезни, не владеет ногами. Виктор в этом году окончил школу летчиков и получил назначение в Ленинград. Накануне отъезда ему пришла мысль свозить сестру в Москву, показать ее нашим медицинским светилам. Девушка с радостью согласилась. Мать вначале протестовала. Вероятно, она предвидела то, над чем по молодости лет не задумывались брат и сестра. Но они все же уговорили мать и до Москвы ехали совершенно счастливые: радовались каждому новому городу, из окна любовались лесами, горами, реками.

Виктор был доволен собой: он повез сестру к московским врачам, невзирая ни на какие трудности. Наташа в эти дни верила, что она поправится.

Мне показалось, что тревога охватила их только в тот момент, когда я предложил им наши услуги. По лицу летчика скользнула растерянность. Кажется, только сейчас он вспомнил, что через три дня должен быть в Ленинграде, а примут ли Наташу куда-либо на лечение – неизвестно.

Наташа поняла состояние брата. Она подняла лицо, ободряюще улыбнулась ему и сказала певуче, таким тоном, как говорят обычно взрослые детям:

«Садись теперь, Витюша, рядом со мной на чемодан да подумаем, как быть дальше».

Все, что придумывали они, было просто смешно.

Принято было Ванькино решение. Мы сели на такси и приехали к нам в общежитие. В проходной будке вахтер Илья Иванович подозрительно посмотрел на наших спутников, но когда мы сказали «к нам» – все же пропустил их.

Мы организовали чай, за которым окончательно сдружились с новыми знакомыми. Затем Ванька с Пашей отправились в коридор, «сели на телефон» и принялись звонить во все медицинские учреждения Москвы, которые только приходили им на ум.

Виктор оказался молчаливым, скромным и не очень развитым парнем. Наташа же поразила нас всех своей жизнерадостностью, остроумием. Казалось, все, что было вокруг нас, – наша комната, по-мужски неуютная, мы сами, окно, в которое видны были только крыши домов, – настолько занимало ее, что в настоящий момент другого ей и не нужно было.

Вечером явился Илья Иванович выселять наших гостей. Мы решили пойти на скандал, но все же соблюсти законы гостеприимства. Я позвал к нам девушек-студенток, и они так горячо принялись ухаживать за Наташей, что та даже растерялась.

На другой день общими усилиями нам удалось поместить Наташу в клинику. В этот же день Виктор уехал и так просто, по-детски сказал нам на прощание:

«Верю, что вы замените Наташе меня».

И вот мы стали заменять Наташе брата. Ежедневно носили ей передачи, писали записки и в часы приема навещали ее.

Паша особенно рьяно взялся опекать Наташу. Мы с Ванькой между собой говорили, какое, дескать, доброе сердце у Паши. А у Паши сердце оказалось не просто добрым, а пламенным. Представь себе, Федька, он влюбился в Наташу.

Вскоре подтвердился диагноз, поставленный Наташе в Сибири. Болезнь оказалась неизлечимой, и девушку нужно было отправлять домой.

Наш романтичный, страдающий Паша предложил Наташе выйти за него замуж и остаться в Москве. Но умная девушка отклонила его предложение, ответила ему очень трогательно, но твердо, что только мать в силах любить и терпеть подле себя безногую, не замечая жертвы своей и испытывая от этого даже радость. Тогда Паша заявил, что сам повезет Наташу в Сибирь.

Наташа отказалась и от этого. Ее увезла санитарка клиники.

Страдает Паша или нет – трудно сказать. Как всегда, о себе ничего не говорит, образ жизни ведет обычный, трудовой: днем на лекциях, вечерами в читальне или дома за книгами.

К этой трогательной истории я хочу добавить еще вот что: посещая в клинике Наташу, Паша обратил на себя внимание всего персонала. Все – от уборщиц до профессоров – интересовались его отношениями с Наташей. Там же он познакомился с известным тебе академиком Мышкиным и спрашивал его о свет-траве. Мышкин ее не знает, но заинтересовался ею и дал свой телефон, для того чтобы я позвонил ему через несколько дней. Видимо, он хотел заглянуть в литературу.

Сегодня я разговаривал по телефону с Мышкиным. Он сказал, что такой травы наука не знает. Спрашивал, почему я интересуюсь свет-травой, но я ответил уклончиво. Академик обратил внимание на название травы, несколько раз повторил: «Значительное название».

В самом деле – название замечательное. Оно, Федька, говорит о большущем значении этой травы. Простую траву народ не назвал бы свет-травой…

Федя оторвался от письма и в волнении вскочил.