Наталья Родионовна явилась сейчас же со стопкой тарелок и хлебом в руках. Она положила хлеб на край стола, поставила рядом тарелки и, обтерев руки пестрым передником, села на стул.

Не торопясь пришел Степан Петрович. Он взглянул на стол и сердито сказал:

– Чего болиголов на стол положил? Поганый ведь!

– Сотру! Смою! – засмеялся Федя. – Сегодня я занимаюсь ядовитыми растениями, – обратился он преимущественно к Наталье Родионовне. – Это болиголов. Все растение ядовитое.

– Оттого и болиголов, – вставил Степан Петрович, – что отравление с головокружения начинается.

– А это знаете, дедушка, что такое? – указал Федя на другое растение, с толстым корнем.

– Что-то не признаю, – ответил старик.

– Это вех. Слыхали? В болоте выкопал. Тоже очень ядовитый. Особенно корневище.

– Знаю. С него у нас в соседнем колхозе прошлым летом несколько коров пало. Умники на силос пустили! – закуривая, сказал Степан Петрович.

– А знаете вы, дедушка, что оба эти растения очень древние? Ими был отравлен Сократ еще за четыреста лет до нашей эры.

– Какой Сократ? – заинтересовался старик.

– Греческий ученый.

Степан Петрович бросил через окно потухшую недокуренную папиросу, достал из кармана очки, надел их и с особым интересом стал рассматривать белые мелкие цветочки болиголова и веха.

Наталья Родионовна поднялась и сказала ворчливо:

– Натащил тут сору всякого. Сметай со стола в печь, пока горит!

– Я уберу, уберу и стол вымою. Я их, бабушка, для гербария. Видите, как аккуратно выкопал, ни одного волоска не повредил, – пытался убедить ее Федя.

Но Наталья Родионовна слушать его не хотела.

– Для какого такого гербария? Отравиться захотел? Думаешь, учителя твои спасибо тебе скажут? Сама слышала, как ветеринар говорил, что болиголов уничтожать надо. Значит, и нечего его собирать да сушить.

Она осторожно прихватила пальцами ветки и потащила растения в печь.

Федя растерянно посмотрел на деда, но тот только руками развел: дескать, я и не ждал от нее такой прыти, ишь как осерчала.

За дощатой перегородкой, не доходящей до потолка, на ящике, согнувшись в три погибели, положив под голову свернутый полушубок, спал утомленный Федя – босой, в измазанной косоворотке, в дедушкиных заплатанных штанах.

Игорь не мог спать. Болело тело, непривычное к физическому труду: ныли ноги, руки, огнем горели на ладонях мозоли.

Игорь сидел за столом, писал о минувшем дне. Это была не запись в дневнике, не статья, скорее взволнованный рассказ о себе, размышления о пережитом.

Сегодня я увидел собственными глазами великую силу труда, – писал Игорь, – его организующую и облагораживающую силу, все то светлое и прекрасное, что заключается в нем.

Сегодня был воскресник. Кажется, какое мне дело, студенту Московского университета, до нового водоема, в котором Банщиков разведет всевозможные породы рыб? Но я трудился с утра до поздней ночи, ворочая глыбы песчаников, натирая лопатой кровяные мозоли.

На воскресник явились пионеры, вышли сельские школьники. Маша привела работников больницы, а Лучинин пришел в окружении колхозников…

Игорь осторожно положил ручку на блестящую белую клеенку с коричневыми разводами и задумался, снова и снова представляя себе те эпизоды, которые особенно поразили его сегодня.

…День серый и ветреный. По реке бежит частая-частая рябь, точно кто-то неосторожно потянул блестящий водяной покров и сбил его мелкими складками. В лесу тревожно, как всегда бывает при ветре. Клонится книзу некошеная высокая трава, беспокойно трепещут на деревьях листья. Но все же жарко.

Игорь с недоумением замечает за собой, что все время оказывается возле Маши, куда бы та ни шла.

Вот она стоит в красном сарафане, подолом его играет ветер. На ней белая кофточка с короткими рукавами и белый шарф, чалмой повязанный на голове.

Маша опирается на лопату. Грудь ее быстро опускается и поднимается. Она устала. На лбу и на носу блестят капли пота. Она вытирает их платком, но они выступают снова.

К ней подходит Никита Кириллович, и Игорь замечает в ее глазах огоньки.